Но точно – есть какая-то высшая правда на свете, есть какая-то удивительная сила – болванка ротора вдруг затряслась мелко-премелко, будто в морозном ознобе, зазвенела, напряглась, запела, тросы натянулись, макушка трубы, надвернутая челюстями ключа, сатанинским сжимом сдавленная, чуть не отлетела, словно бы зубами перекушенная, ротор сдвинулся нанемного, на самую малость – всего несколько волосков, ниток, и вот надо же! – если раньше он, так сдвинувшись, тут же увязал в собственном движении, застывал, то сейчас этого не произошло: ротор с черепашьей скоростью начал вращаться.
– Ну давай же, родимый! Давай! – взмолился Корнеев. Нагрузка на двигатель росла. – Тяни! Еще чуток, ну! Еще чуток…
И похоже, надежда его, мольба – все это передавалось металлу: ротор медленно, грозя каждую минуту остановиться, все же полз и полз по кругу, шевелил неровностями своего некрасивого отлитого тулова, вращался, прокручивал в земной теснине столб труб, раскачивал скважину, освобождал стенки. Обваренный потом, солью, Корнеев двигал костлявой челюстью, словно боксер, которого огрели по лицу кулаком, проталкивал сквозь сведенные судорогой зубы неслышимые слова, щурился устало.
– Ну, родимый, еще немного… Крути круги, топочи лапами, ну!
В какой-то миг ему показалось, что ротор опять засядет, застопорит свое вращение – действительно, тяжелая железная болванка начала утишать свое и без того черепашье движение – что-то, видать, заело в душной земной глубине, сдавило столб труб еще более яростно, чем раньше, не пускало, дизель завопил оглашенно – он работал уже на последнем дыхании, сейчас сломается, и у Корнеева обреченно помертвел взгляд: неужто станет?
Но нет, не остановился ротор. Покряхтел-покряхтел, позвякал своими суставами и одолел сопротивление.
«Пронесло», – что-то огненное, будто зарница, прочертило широкую линию перед Корнеевым, заставило отшатнуться.
Сзади его кто-то аккуратно придержал, видно, боязнь была: упадет, завалится начальник, голову о какую-нибудь железку расшибет, вот ведь… Корнеев недовольно оглянулся – за спиной стоял белозубый, волоокий южанин, сохраняющий печальное выражение на лице, с которым он просто-напросто родился, это у него нечто семейное, пожизненное.
– Вы это… поймаете… устали? – прокричал южанин звонко, его крик легко вонзился в дизельный грохот и лязганье ротора. – Может, вас это… поймаете… подменить?
«Сказал бы я тебе, подменить иль не подменить», – разозлился вдруг Корнеев, дернул недовольно головой.
Южанин не отступил, он продолжал маячить сзади. Корнеев даже взгляд его, жалобный, горячий, чувствовал своей спиной.
Болванка ротора снова замедлила ход, но в следующий миг неожиданно споро и легко сорвалась с места. Корнееву даже показалось, что ротор прокрутился вхолостую, в голове мелькнуло тупое: «Неужто трубы где-то развернулись?» – и не успел еще по-настоящему испугаться, как болванка начала вращаться нормально, с обычной скоростью – выходит, это только показалось, что ротор рвануло. «Все», – устало подумал он, не ощущая уже ни радости, ни облегчения.
Минутой позже он вспомнил о брате. В этой загнанности, в суете и хрипе он совсем забыл о Косте – и как это только он мог?
Выходит, мог.
Засуетился, пробуя зубами задрать рукав полушубка – правая рука-то занята тормозом, – взглянуть на часы: сколько там времени намотали стрелки? Костя, наверное, давно уже в Малыгине, на вертолетном пятаке… Собственно, это уже не пятак, а яма, кастрюля, к которой каждый день бульдозером сгребают снег, таранят его, сдвигают в отвалы, и когда туда садится вертолет, то обвалы скрывают его целиком, вместе с макушкой, даже винта не видно.
Наконец зацепил зубами за тугой отворот рукава, скосил глаза на плоское, прыгающее от тряски пятнецо циферблата, видя стрелки и одновременно не видя их. Несколько мгновений он еще продолжал вглядываться в циферблат, пока не понял бесполезности этого дела: он не помнил, когда примчался на площадку, он словно бы в прорубь ухнул, окунулся в нее с головой, время просто перестало для него существовать, Корнеев потерял ему счет. Хотя не так уже много и прошло – солнце, стремительно соскользнув с неба, сейчас наполовину ушло за горизонт, оплавило жидкой бронзой далекий зубчато-рваный край и перед тем как окончательно всосаться в угрюмый зев, выглядывало, будто солдат из окопа, бросая на здешнюю землю прощальный взор. Что еще держало светило? Холод и снег? Снега, снега, вечные снега, голубые, синие, фиолетовые, черные, куда ни глянь – всюду они, такое впечатление, будто никогда не бывает тут лета и тепла – сплошь мороз, белизна, зимняя пустота. И солнце само, иссосанное, вялое, больше похоже на тень, чем на солнце.
