В обеденный перерыв Корнеев решил немного побродить по Москве, поразмышлять. Правда, в переполненном центре не очень-то поразмышляешь, но ведь рядом с проспектами есть и спокойные, практически безлюдные улочки, тупики, проезды, где стоит такая немыслимая тишь, что даже слышно, как с шорохом падают на землю снежинки, как тонко переговариваются прижившиеся в большом городе синицы – обитательницы лесных опушек, осторожные и веселые пичуги. Из темноты окон, будто из речной глуби, неясно проступают угловатые громоздкие предметы – убранство комнат: гардеробы и буфеты, книжные полки, картины, бронзовые люстры с хрустальными подвесками, какие сейчас уже не делают, – район старый, дореволюционный, живут тут степенные люди, тщательно сохраняющие атрибуты прошлого. Говорят, в Москве среди городского населения – четверть пенсионеры. Но пенсионер пенсионеру – рознь. Есть такие богатыри, что запросто лом в узел завязывают, до двенадцати часов ночи режутся в домино, сотрясая округу ударами костяшек о дубовые столы, а есть тихие интеллигентные люди, на досуге изучающие французский язык, читающие Ги де Мопассана в подлиннике. Здесь, на этих улочках, живут пенсионеры-интеллигенты.
Корнеев попытался взглянуть на себя со стороны, это ему было просто необходимо, взглянул – получилось! – и неожиданно ощутил жалость: ему представилось вдруг, что он похож на ездовую собаку, безуспешно пытающуюся тянуть тяжелые сани. Сани сопротивляются, дергают назад, и легкая, высохшая от работы собачонка, словно пух одуванчика, каждый раз взметывается вверх, беспомощно перебирает стертыми больными лапами, взвизгивает жалобно, пытаясь сбросить с себя удушливую, заскорузлую лямку, но каждый раз неудачно. И висит ездовая собачонка в воздухе, словно птица, перебирает лапами, а ничего сделать не может. Жаль таких загнанных, обессилевших животных и охота помочь – только вот оказывается, что помогать уже поздно: лямка-постромок и сани задушили беднягу и лежит она на боку, вытянув усталые коченеющие лапы, высунув из сухой черной пасти язык. Точно такую же жалость почувствовал Корнеев к самому себе – ну и воз же на него навалили!
Посмотрел на часы. Время еще было, перерыв большой. Действительно, он – самая настоящая ездовая собака, которой подсунули непосильные для нее сани. Не в состоянии он, кандидат наук – всего-навсего кандидат, – бороться с профессорами, с авторитетами. Это Губкину было под силу, великому, хотя и ошибающемуся академику, Губкину, а не Корнееву, и то с сибирской нефтью академик промахнулся. И великие – вот ведь как! – оказывается, способны здорово ошибаться, но почему-то многие видят в этом не недостатки великих, а их достоинства.
Под силу ошибаться и председателю государственной комиссии – он обладает властью, хваткой, силой, имя его незыблемо, авторитет высок. Под силу еще нескольким людям, но не Корнееву, рядовому кандидату наук. Вот почему он выпрягся из непосильного воза, отказался тянуть его.
Неспешным шагом двинулся дальше, набрел на какое-то простенькое кафе, не имеющее названия, перекусил там наскоро, совсем не ощущая вкуса еды, опять вышел на улицу.
«Как там Валентина?» – машинально поддел ногой смерзшуюся снеговую колтышку, ощутил себя школьником, удравшим с уроков и занимающимся не тем делом, каким надо заниматься, – от взрослых за подобное бродяжничество и уличный футбол обычно перепадают подзатыльники.
В тихом неглубоком проулке, куда Корнеев свернул, делая крюк, чтобы возвратиться назад, было так же безлюдно, как и на улочках, располагающихся рядом. Несколько ворон беззвучно мотались среди домов, стараясь отнять у своей удачливой товарки мерзлый кусок булки, который та подобрала на какой-то помойке. Кусок тянул, все время прибивал ворону-добытчицу к земле, мешал делать зигзаги и отбиваться от подруг, но ворона была упрямой – голод не тетка, – не хотела расставаться с находкой. И кружились в беззвучном, несколько странном хороводе пепельные птицы с черными, растопыренными на концах – будто пальцы это – крыльями. Крылось в вороньем хороводе что-то недоброе, зловещее. Корнеев остановился в раздумье, потом повернул назад – решил обойти проулок стороной.
Он на несколько минут опоздал на заседание, но на это никто не обратил внимания.
Выступили еще три человека – мнение их было однозначным, после чего наступил черед председателя госкомиссии – надо было подбивать итоги.
Председатель государственной комиссии поднялся со своего места. Сделалось тихо. Так тихо, что даже далекий шмелиный гул машин, проникающий в помещение извне, был раздражающим, ввинчивался в уши. Хотя все хорошо знали председателя госкомиссии, встречались с ним на различных заседаниях, каждый из присутствующих сейчас внимательно разглядывал этого человека, будто видел впервые и, увидев, собирался запомнить на всю жизнь.
