Я уселся на пол и постарался унять дрожь и убедить себя, что чувствую облегчение. В какой-то мере так и было. Я боялся того, что мог сделать, останься он. Подполз бы к его ногам, возможно, умолял бы коснуться меня, сделать мне больно, использовать — делать все, что захочется. Позволил бы себе полностью потерять рассудок от парня, который до меня едва дотронулся.
Шея потеплела от воспоминаний о его руке.
Казалось, кожа вот-вот лопнет от распиравшей меня ноющей боли и пустоты. Он ушел, а я даже не спросил, как его зовут. Собирался думать о нем как об очередном незнакомце — человеке, которому позволил бы выжать из меня некоторую долю того, в чем нуждался, в обмен на тень покорности. Но дали мы друг другу — практически дали — совершенно другое.
Неудивительно, что я сбежал. Да что вообще может быть между этим яростным хрупким созданием и мной? Я вообще когда-нибудь был таким же искренним и беспомощно юным, настолько оголенным и горящим желанием? Тем, кто смог разжечь меня нынешнего своей странной силой.
Я встал, не обращая внимания на протестующие колени, забрался в душ и выставил режим града. Надежда заглушить таким образом то непонятное, что он во мне разбудил, оказалась напрасной. Уткнувшись лбом в кафель, я содрогался от раздирающих желаний и чувствовал себя бесплотным призраком в клубах пара, пока не обнаружил, что трусь о кожу своей такой знакомой ладони. Какое же это пустое удовольствие без чего-то, нет — кого-то, кто придал бы ему значение.
После всего, что я сделал или не сделал, я не заслужил права думать о нем, и по крайней мере на это мне хватало самодисциплины. Хотя бы на сейчас, а уж после… В следующий момент я поймал себя на том, что представляю его невысокую худую фигуру исчезающей в темноте.
С ним все будет нормально, у меня нет абсолютно никаких причин для беспокойства.
Почти двенадцать тысяч пассажиров автотранспорта в Лондоне пострадали в авариях в 2012-м. Пять тысяч пешеходов и четыре с половиной тысячи велосипедистов. Около двадцати трех процентов обращений в травматологию связано с ранениями от огнестрельного или холодного оружия. Только на прошедшей неделе я выезжал на шесть ножевых, для одного из которых потребовалась торакотомия прямо на месте, и два случая стрельбы, хотя первый оказался ложной тревогой.
Но с ним все будет хорошо. А даже если и не будет, как я узнаю? Мы друг другу никто.
Я выключил воду, вытерся и надел халат. Я устал, но не мог заставить себя остановиться, словно колокольчик, которого мотает ветром, и бродил по собственному дому как чужой.
Он не оставил никаких следов, даже там, где я стоял на коленях и смотрел, как он себя трогает. Где, словно о скалы, разбился о его слова.
Я пересек комнату и подошел к книжной полке, вытащил один из томов «Танца[3]», затесавшегося между медицинскими пособиями и журналами, и пролистал его, как будто гадая на семейной Библии: этой реликвии, этом талисмане, который Роберт забыл забрать.
Я заварил себе чай и не сделал ни глотка.
А потом поднялся в спальню наверху («Ясненько, Синяя Борода»). Замер посередине всей этой пустоты, ожидая, что вот сейчас она обретет смысл, и слушал шум дождя. Я потерял счет времени. И наконец-то заплакал. Потому что, если говорить начистоту, ничего эта комната уже не значила. Просто пространство между четырьмя стенами, а я был один и одинок. И плохо обошелся с другим человеком только из-за собственного эгоизма и страха, а ведь я никогда не хотел стать таким. Какой стыд, какая утрата, сколько нереализованного желания. Горько, ничего не скажешь.
Я уже забирался в постель, когда раздался звонок в дверь. Сперва показалось, что кто-то ошибся адресом, и я засунул голову под подушку, чтобы не слышать шум, но он так и не прекратился. Так что пришлось снова влезать в халат и нехотя идти открывать.
На пороге стоял крайне взъерошенный девятнадцатилетний мальчишка. Каждая жила его худого тела натянулась так туго, что он практически вибрировал, но глаза под мокрыми ресницами смотрели в пол.
— Слушай, я все-таки не откажусь от этого кода клиента, ладно?
— Боже мой, что случилось?
— Да не хотел я вызывать твое шлюшное такси, понятно?! — Он уставился на меня яростным взглядом. — Но метро уже закрылось, а в автобусы лучше не соваться, и потом начался дождь, у меня разрядился телефон, и я больше не мог идти по навигатору, так что пришлось вернуться.
— А куда тебе надо было?
— Табернакл-стрит.
— Шордитч? Это же в нескольких километрах отсюда.
— В восьми, если верить Гуглу.
— Я не хотел, чтобы…
— Чего ты не хотел? Нет, серьезно? Чего?
У меня не было для него ответа. Он прав.
— Извини.
— Не стоит… вот честно… не надо. — Его голос звучал сухо, устало и без искорки. Моих рук дело. — И вызови мне такси. Я домой хочу.
Я презирал себя, в особенности ту мою часть, которая хотела простого решения: прощение в обмен на боль. Жизнь устроена по-другому, и если уж облажался, то это навсегда.
