— Мне правда… — и тут я остановился. Снова эгоизм — держу его под дождем, доказывая свою искренность. С чего бы он мне поверил? С чего ему должно быть не все равно? Я же не дал повода. — Разумеется. Подождешь внутри?
— Без разницы. Еще мокрее я уже не стану.
— Зайди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты из-за этого простудился.
Он сердито сверкнул на меня глазами, сунув руки в карманы.
— Ага, конечно.
Его тон настолько напомнил типичный подростковый, что хотелось пнуть себя за то, что довел до такого своим легкомысленным обращением. Я подвинулся, и, секунду помедлив, он вошел внутрь, принеся с собой поток холодного влажного воздуха.
— Черт, — пробормотал он, переминаясь в хлюпающих кедах, — твой ковер.
— Он меня правда не заботит. — Эхо моих собственных слов больно царапнуло.
Я закрыл дверь, включил свет в коридоре и потянулся за телефоном.
— Бли-ин. — Что бы это ни было в его голосе — теплота, кажется, — оно меня совершенно огорошило. А в следующий момент его мокрое тело прижалось к моему, ледяные ладони легли на щеки, и он наклонил мое лицо к себе. — Черт, я же знал про вывод из сессии.
Я беспомощно уставился на него, моргая в недоумении, и даже не думал отодвигаться.
— Ч-что?
— Ты плакал.
— Я…
— Слушай, ну я же вижу. Глаза все красные.
А у него — цвета мокрых ирисов. Дивные. И мне стало стыдно.
— Это же из-за меня, да? Вашу мать.
Я выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку.
— Не льстите себе, юноша.
— Тогда почему?
Что я мог ему сказать? Что всей душой скучал по тому, чего у меня, может, никогда и не было. Или что я хотел того же, что и он, и тоже не мог этого найти. К моему ужасу, глаза защипало от слез.
Он обнял меня и крепко прижал к себе. Глупенький, слишком искренний, слишком красивый мальчик. В следующую секунду я нагнулся и уткнулся лицом в его мокрую шею, вдохнул запах дождя и тумана с ноткой пота и тоже обхватил его руками. Пока он не начал мелко дрожать, и холод не просочился и под мой халат.
— Мне тебя хотелось послать к чертям собачьим, — пробормотал он.
— Прости.
— Вообще, кто так, на хрен, делает, а? Сначала взрывает тебе мозг, а потом вышвыривает на улицу.
— Прости меня, пожалуйста.
Он отстранился и коснулся уголка моего глаза кончиком ледяного пальца.
— Это частично из-за меня, да?
— Да. Из-за тебя. Частично.
— Хорошо. То есть нет… не в смысле «хорошо», но мне нужно было знать, что тебе не совсем пофиг.
— Извини, что попытался притвориться, будто это не так.
Он всмотрелся в мое лицо, словно разглядывал что-то сквозь морозное стекло.
— Что-то ты много извиняешься.
— Когда веду себя по-свински — да, — кивнул я.
Мне не хотелось вдаваться в подробности темы извинений. Каким ужасно беспомощным себя чувствуешь, когда не остается ничего, кроме как ждать прощения, которое не заслужил и уже не заработаешь. Я ненавидел быть прощенным едва ли не больше, чем быть отвергнутым. Это слишком напоминало долг, который невозможно отдать. Вместо этого я сказал:
— Тебе не стоит стоять в сырой одежде.
— Почему? — спросил он с угрюмым взглядом. — Что, предлагаешь снять ее с меня?
Это был скорее вызов, чем заигрывание, но боже мой. Ребенок не должен заставлять меня краснеть. Вот только он уже совсем не ребенок. Поэтому я залился краской.
— Слушай, — продолжал он, — да брось ты, все нормально. Мы же не в восемнадцатом веке каком. Мне не грозит подхватить простуду и типа скончаться на оттоманке.
— Я бы мог положить твои вещи в сушилку, если ты не против?
Он нахмурился.
— Знаешь что, не нужно мне твоего шлюшного такси, и жалостливой сушилки тоже не надо.
— Вообще-то, это виноватая сушилка.
— Да-а, у тебя определенно дар к убеждению.
На коленях ты или нет, у людей все равно найдутся способы оголить все твои нервные окончания. Я набрал в грудь воздуха, и он провибрировал между нами, как моя кожа от его команд.
— Я, если б не заставил тебя уйти, так бы и ждал тогда у твоих ног, и умолял бы делать со мной, что хочешь. А потом, не знаю, может, ты бы остался на ночь, и, может, мы бы постирали твою одежду. Для меня это не ново.
Он с хлюпаньем засунул руки в карманы.
— Мне реально больше нравится такая версия. Особенно про умолял.
— Ну, я не умоляю дать мне высушить твои вещи, просто предлагаю.
Повисла пауза, во время которой произошел взлет и падение минимум шести или семи цивилизаций, увенчавшаяся кивком. Он начал стаскивать кеды, не развязав при этом шнурки, а я пошел за полотенцем.
К моему возвращению он ждал в холле со скомканными носками в руке. Намокший, он почему-то выглядел очень маленьким, и его костистые босые пальцы показались мне удивительно красивыми.
Я представил его руку у себя в волосах, толкающую меня вниз. Как оно будет — этот инстинктивный момент возмущения, а за ним — долгое темное скольжение вниз, в стыд и наслаждение от того, что меня как будто заставили делать что-то, что я и сам хотел. Я бы слизал капли дождя с его ступни.
Я провел его в кухню.
