— А ты чего ждал? Шоколадно-мятной боли? Рома с пытками? — Он все не мог унять хихиканье, и я продолжил: — Между прочим, правильное ванильное мороженое, которое с семенами настоящей ванили, это очень даже вкусно. — Господи боже, а пафоса-то сколько.
Но Тоби только нагнулся и поцеловал меня в бровь.
— Да не парься, я ж люблю готовить. Так что со мной оправдываться не надо, ваниль — это сила.
Какое-то время мы молчали, и его пальцы до сих пор нежно перебирали мне волосы. Может, этого прогресса на разговорном фронте будет достаточно? Но тут он спросил:
— Ты свою работу любишь?
Я пожал плечами, задев его колено.
— Не уверен, что здесь в принципе можно говорить о любви.
— Я смотрю, это вообще твой стандартный ответ для всего. — В его голосе слышалась нотка смеха.
— Только для секса и работы.
— А есть что-то, что тебе нравится вот без этих всех усложнений?
Я улыбнулся ему умиротворенно, нелепо и растроганно.
— Ты мне нравишься.
Он слегка порозовел.
— Не уходи от темы.
— Я… — Ответить хотелось, но я не знал, с чего начать, и окончательно затерялся в молчании, пока надо мной сгущалось его нетерпение.
— Видишь, я вот это и имею в виду. Про мороженое ты со мной говорить можешь, а вот про то, чем занимаешься каждый день — нет.
— Я не… Я не пытаюсь тебя оттолкнуть, просто… — «боюсь испугать» — думаю, как объяснить.
— А что объяснять-то?
По правде говоря, большинство людей не понимали, что я делал, и зачем, и как себя при этом чувствовал. В лучшем случае, говорили, что считают меня очень смелым. В худшем — качали головой, повторяя: «Вообще не представляю, как ты этим можешь заниматься». Словно я инопланетянин или серийный убийца. Ох…
— Я не люблю свою работу, Тоби, но делать ее должен, и это часть меня самого. По-моему… по-моему во мне есть какая-то странность или отклонение, из-за которой я идеально подхожу для своей профессии.
Он недоуменно моргнул, но пальцы не убрал, и я прижался еще ближе к его ладони. «Не теряй меня. Не дай мне потеряться».
— А по-моему, нет ничего странного в том, чтобы быть доктором. Чтобы помогать людям.
— Я им не помогаю в том смысле, что ты в это вкладываешь. Просто не даю умереть прямо сейчас.
— Не знаю, звучит как вполне себе помощь.
С этого всегда и начиналось — с попыток найти что-то светлое, пока не придет понимание. Следующие несколько минут, как минимум, Тоби может смотреть на меня и видеть перед собой героя. Но я им не был. Не был смелым. Не был благородным. Я — просто человек, принимающий решения.
— Это не человеколюбие, — объяснял я, — это наоборот отстраненность. Я и сам становлюсь отстраненным, как только приезжаю на место вызова. Вброс адреналина — и все замедляется, а моя личность как будто куда-то исчезает, не знаю, куда, и остаются только знания и четкое понимание, как их применять. Поэтому у меня и получается то, что делаю. Я знаю, за какие тела могу бороться, а за какие — не могу или не буду.
Он смотрит мне в глаза и все еще не отводит взгляда.
— Звучит как нехилая такая обязанность. Я весь на нервах, когда надо партию яиц на неделю для кафешки заказывать, а тут… И тебе не страшно?
— Нет, у меня… у меня просыпается азарт. — Я прикрываю глаза, прячась от правды о себе самом и реакции Тоби на нее. — Когда не даешь умереть настолько наглядным и персональным методом, то чувствуешь сугубо собственное могущество. Медицина по большей части представляет собой затяжные переговоры, но вот добольничная помощь… это самая тончайшая из возможных грань между жизнью и смертью. И здесь мои действия много значат.
— Ничего себе, — шумно выдохнул он, будто и не дышал все это время. — Лори, это ж невероятно. Ты просто невероятный.
Как же отчаянно хотелось не поправлять его. Прибрать к рукам все это восхищение, словно жадный ребенок. Но я все равно не мог. Не мог взять не принадлежащее мне по праву, как бы того ни желал.
— Но понимаешь, — тихо произнес я, — я уже только потом вспоминаю. Что это человеческая жизнь. Не просто тело, не просто статистика, вероятность и сортировка по степени поражения.
Какое-то время Тоби молчал. Понятия не имею, о чем он думал. Вот еще одна тонкая грань, только на ней я бессилен и могу лишь ждать, чтобы он выбрал одну из сторон. Выбрал меня. Он съехал с дивана прямо мне в руки. Ответил поцелуем.
И мы еще долгое время целовались — мягко, нежно, и язык Тоби оглаживал мой. В последний раз мы сливались в объятиях на диване (ну, точнее, около него) в запале страсти, и тогда наши поцелуи звенели литаврами и совершенно не походили на теперешние. И все-таки в каком-то странном смысле не отличались от этих — поцелуи, за которыми стоит целый путь. Я и забыл, что так тоже бывает, но всякий раз — медленный или быстрый, жесткий или нежный — Тоби мне напоминал.
Наконец мы отстранились друг от друга, но он не вылезал из моих рук, и мы все еще сидели на полу, что, вообще-то говоря, наверное, выглядело нелепо. О, да какая мне разница? Кто здесь мог нас осудить, кроме меня самого?
Тоби уткнулся головой мне в плечо и просунул пальцы в мою ладонь.
— Не важно, как ты делаешь. Главное, что делаешь.
