В мае 1970 года ФБР, ЦРУ и контрразведка Министерства обороны начали постоянную слежку за мной и в конце концов состряпали дело примерно на 20 тысяч страниц. В 1975 году я узнала, что Агентство национальной безопасности передало для ознакомления Никсону, Киссинджеру и другим высшим государственным чинам распечатку 1970 моих телефонных разговоров. “Слова Брежнева и Джейн Фонды обсуждались почти одинаково”, – написал в своем рапорте кто-то из осведомителей ФБР. Помоги нам, Господи!
Мои адвокаты выяснили у журналиста Джека Андерсона, а я узнала от них, что нью-йоркский банк “Морган Гаранти Траст Компани” и лос-анджелесский “Сити Нэшнл Банк” передали в ФБР сведения о моих счетах – без каких-либо судебных решений. Оказывается, я проходила по Группе 1, то есть касавшиеся меня документы не подлежали автоматическому рассекречиванию, а на некоторых стоял гриф “совершенно секретно”. В моем деле с кодовым наименованием “Серия Гамма” мне давали разные характеристики – то провокатор, то бунтовщица, – при том что в собранных материалах не нашлось доказательств столь высокой степени моей опасности.
В те годы новичку протестных движений и без интриганства властей приходилось нелегко. Левое крыло раздирали междоусобицы из-за того, как следует относиться к тем или иным вопросам. С точки зрения левых радикалов, главным было не прекращение войны во Вьетнаме, а свержение американского империализма. В антивоенном движении царил сексизм, и в политике многих активисток стали ярче проявляться феминистские ценности. Были еще иппи[52] – не могу сказать точно, чем они занимались, хотя я неплохо проводила время в центральном парке с Эбби Хоффманом.
Я запуталась. “Не кажется ли вам, что американские солдаты и вьетнамцы гибнут… во имя лжи?” Не свидетельствует ли такой вопрос о политической нерешительности и слабости? Я почувствовала, что не в силах усваивать информацию достаточно быстро для того, чтобы разобраться в причинах разногласий и сути радикалистских речей.
Знай я с самого начала, сколько злобы, издевок и лжи на меня выльется, я всё равно не отступила бы – я слишком глубоко погрузилась в этот новый мир, чтобы дать обратный ход. Мне не хватало только любящих людей, соратников и друзей, с кем я могла бы работать, – но это я поняла позднее. Я больше не стремилась быть Одиноким рейнджером.
Затем, по самому невероятному совпадению, мне попалась статья в журнале
Эти слова придали мне сил, укрепили мою решимость посвятить себя делу мира, и, как мне казалось, лучшее, что я могла делать, – это сотрудничать с солдатским антивоенным движением. Военнослужащие действующей армии и вернувшиеся из Вьетнама ветераны составляли мощную силу, поскольку эти люди происходили из американской глубинки. Они шли в армию как патриоты и вернулись патриотами. Они там
Сплошь и рядом я слышу: “У нас есть знакомые ветераны Вьетнама, и они не чувствуют того же, что и вы”. Я всегда отвечаю на это: “Поживем – увидим. Если им улыбнется удача, они это сделают. Если у них всё сложится хорошо, они пойдут на откровенность”.
По моему глубокому убеждению, мы не просто имеем право знать, чтó есть добро, а что зло; если мы хотим нести ответственность за свою жизнь и жизнь своих детей, мы просто обязаны затребовать это знание.
Только знание правды даст нам свободу.
