Вскоре после громкой премьеры “Возвращения домой” с анонсами на обложках журналов и рекламными презентациями Том пригласил к нам в “Лорел Спрингз” Брюса и Полу – как оказалось, чтобы устроить нам всем четверым соревнование в критике и самокритике. Нам предстояло обсудить наши недостатки, внимательно выслушать друг друга и выяснить отношения. Мы с Полой и Брюсом не видели, что именно в наших отношениях надо прояснять, но в те времена подобные мероприятия были в моде среди участников общественных движений, поэтому мы все сочли это полезным.
Как только мы начали, мой муж повернулся ко мне и стал обвинять меня в том, что я тяну одеяло на себя, игнорирую Брюса и не хочу признать его заслуг в создании “Возвращения домой”. Но мы все трое довольно быстро догадались, что Брюс понадобился Тому лишь для предлога, а на самом деле он хотел выразить свое плохо скрываемое недовольство несправедливой, по его мнению, раздачей призов – кинозвезды забирают себе всю славу, в то время как “настоящих” трудяг, тех, кто ежедневно рискует жизнью и неустанно борется за перераспределение сил в мире, публика не знает. Эти люди – невоспетые герои, сказал Том, и это нечестно. Пожалуй, тут есть изрядная доля правды. С одной стороны, в кино создаются яркие образы и мощный посыл, что оказывает на людей сильное воздействие; с другой стороны, это только образы, а не реальная деятельность. Вокруг кино нарастает нечто изначально поверхностное, наносное, не связанное с искусством – звездность, самореклама, легкомыслие. Я всю жизнь так жила – сначала из-за папы, потом сама по себе – и почти этого не замечала. Но Тому всё это было против шерсти.
В конце концов дискуссия свернула прямо на мою ахиллесову пяту – мне дали понять, что все мои достижения гроша ломаного не стоят, что я просто тщеславная пустышка и дела мои пустые, третьестепенные по сравнению с поистине важными вещами. Пола и Брюс до сих пор живо помнят впечатления от того дня, а Брюс потом сказал мне: “Меня поразило, как сильно он на тебя злился. Это всё было глубоко личное и сказано с напором, чтобы получилось побольнее”. Но вместо того, чтобы обсудить личные проблемы со мной, сказать: “Мне трудно смириться с новым витком твоей карьеры” или “Брак не приносит мне счастья”, – Том придал всему политический оттенок – можно ли считать такую линию поведения правильной? Недавно мне вспомнилось наше совместное интервью, которое мы дали в 1973 году – в год нашей свадьбы, – еще один пример такого отношения. Писатель Лерой Ааронс спросил, что нас сблизило, и Том ответил: “Глубина перемен, которые произошли в Джейн, и наши общие стратегические взгляды оказались ровно такими, как нужно”. Похоже, те времена, когда мужчина сказал бы: “Я полюбил ее” или “Я люблю ее и рад, что у нас общие убеждения”, – минули безвозвратно.
Тогда, прочитав эту статью, я не придала значения холодному тону его ответа, вероятно, потому что умела стоять в сторонке и скрывать свои чувства под “политкорректной” маской. Мы были зеркальным отображением друг друга.
Я влюбилась в Тома и думала, что моя слава не может представлять угрозы для человека с таким неколебимым самомнением. Мне казалось, что он может быть мягким, что с ним можно будет расслабиться, открыть ему душу. Я ошиблась. Вряд ли он преследовал какую-то особенную цель, но он был так же скуп на эмоции, как мой отец, и точно так же играл на моих слабостях, заставляя меня чувствовать себя глупой и никчемной рядом с ним.
Вопреки моему теоретическому согласию с феминизмом, с Томом я вела себя пассивно и во всех неудачах винила
