– Знаешь… – начал Сойер, и его глаза заблестели. – Если бы я прошел мимо него на улице, сомневаюсь, что он узнал бы меня. Может, и я бы его не узнал… – Сойер покачал головой и тяжело вздохнул. – Он был паршивым отцом. Я бы это пережил. В конце концов, у меня не было выбора. Но для моей матери…
– Я понимаю, ты расстроен, Сойер…
– Ты знала, что он ушел с друзьями? В ту ночь, когда она умерла? – Его голос дрогнул. – Оставил меня с ней одного. Ей стало намного хуже. А он, вместо того чтобы быть с нами, пошел в бар.
Я положила руки ему на плечи.
– Я был маленьким мальчиком. Меня оставили одного наблюдать, как умирает мама…
Его подбородок задрожал. Отвернувшись, Сойер стиснул голову руками и прорычал:
– Как же я его ненавидел!
Он уронил руки, переводя дыхание. Мы стояли в тишине и слушали, как среди ветвей порхают ласточки.
– Когда я узнал, что его больше нет, я не собирался давать волю чувствам. Он этого не заслужил. Я ему ничем не обязан. А потом я подумал о тебе. – Выражение его лица смягчилось, взгляд прояснился. Сойер протянул руку и коснулся кончиков моих волос. – Мне никто не был нужен, кроме тебя.
Он наклонился ко мне, и я почувствовала тепло его мягких губ. Его пальцы легли мне на затылок и, не встретив сопротивления, притянули мою голову ближе. Мы обернулись один вокруг другого, прижимаясь все сильнее и сильнее, две половинки одного целого.
Позже у себя в комнате он наблюдал, как я стягиваю свитер через голову. Никто и никогда не смотрел на мое тело с таким восхищением. Помню его руки на своей коже, и как затаила дыхание, когда Сойер скользнул сверху, зарылся лицом мне в шею.
– Айла, – произнес он.
Мы уснули вместе, а утром, натянув одеяло до самого подбородка, я увидела, что Сойера нет.
Все началось с телефонного звонка. Как всегда. Когда что-то нарушает спокойное течение жизни, начинаешь острее ценить обыденность.
Я только что вышла из душа в студенческом общежитии, когда раздался телефонный звонок. На мне был халат и шлепанцы на размер больше. Надрывался стационарный телефон в моей комнате. Прежде никто не звонил на этот номер. Он был только у моих родителей. «На всякий пожарный», – сказала я, оставляя его.
– Айла? – уточнил папин голос, хотя в этом не было необходимости.
– Да…
– Это папа.
– Что случилось? – быстро спросила я.
Его молчание еще больше усилило мою тревогу. Лучше бы он выдал все разом, выплюнул, как глоток обжигающего супа.
– Пап, в чем дело? Что-то с Марлоу?
– Нет.
– Тогда что?
Даже эти немногие слова давались ему с трудом. Голос дрожал. Мне хотелось повесить трубку. Заглушить его беспомощность, от которой у меня сжималось горло.
– Мони…
– Где она?
– Что?
– Куда ее увезли?
Папа замешкался – похоже, до него не сразу дошел мой вопрос. Когда он наконец ответил, я почувствовала надежду и даже облегчение.
– В больницу. В отделение интенсивной терапии.
По крайней мере, она жива. Еще не все потеряно.
– Что случилось?
– Она перенесла обширный инфаркт, Айла. Мама нашла ее сегодня утром в ванной.
– С ней все будет в порядке?
Я повесила трубку, не в силах слушать, как плачет отец.
Мони оставалась в реанимации два дня. Папа звонил с новостями, спрашивал, не хочу ли я приехать и навестить ее. Обещал забрать меня сам, если я не в состоянии сесть за руль.
Я ходила на занятия, с остервенением конспектировала лекции и даже регулярно питалась. У меня вдруг проснулся ненасытный аппетит. Словно голод рос вместе со страхом увидеть Мони. Я приходила в столовую и съедала на завтрак две вафли, запихивая их в рот большими кусками. Не помню, чтобы плакала. По лицу тек только сироп. Я проводила рукой по щекам и терла пальцы друг о друга с ощущением липкого разочарования. Куда подевались слезы?
В очередной раз позвонил папа.
– Айла… милая. Поверь, я понимаю, как тебе тяжело. Не знаю каким образом… – Его голос надломился. – Словом, она хотела бы, чтобы ты приехала.
Я вышла из общежития и села в машину. Вставила ключ в замок зажигания и откинула голову на спинку. Всякий раз, закрывая глаза, я представляла Мони, утыканную трубками. Опухшую от капельниц. Окруженную механическими звуками, мерными гудками, которые лишали ее всего человеческого. Мне не хотелось видеть ее такой. Я вспоминала нашу последнюю встречу. В церкви, где она, склонив голову, держала мою руку в своей мягкой и гладкой ладони. Она настояла, чтобы я пошла с ней, перед тем как вернусь в университет. Пастор прочел молитву, но я слушала не его, а ровное дыхание Мони, более громкое, чем раньше, но все еще мягкое. Светло-розовый костюм делал ее юной, похожей на ангела. Моя рука покоилась в ее ладонях.
Я почувствовала на щеках слезы, теплые, исцеляющие. Как будто Мони даровала мне прощение с каждой соленой каплей, которая стекала по моим губам. Когда я вернулась к себе в комнату, зазвонил телефон.
– Она… понемногу выкарабкивается. Не хочу тебя обнадеживать, но… по словам врачей, кризис миновал.
Даже не видя папиного лица, я знала, что он улыбается.
