Взглянув поверх чашки с кофе, я заметила рыжеволосую женщину. На вид ей было лет сорок. Из-под черного свитера выглядывал воротник накрахмаленной белой рубашки. Ее лицо показалось мне знакомым. Возможно, бывшая учительница? Или одна из посетительниц галереи? Женщина свернула в гостиную, и я направилась следом. Она подошла к папе, что-то прошептала ему на ухо, и он с серьезным выражением лица кивнул.
Женщина подняла голову, перехватила мой взгляд и отвернулась.
Я уже встречала этот взгляд раньше. Когда она выходила из его кабинета. Все то же смущение. Нежелание меня видеть. Встречаться глазами с маленькой девочкой.
В ярости я стиснула белую ручку своей чашки. Не из-за женщины. А из-за того, что
Он не заметил, что я стою там. Слова застряли у меня в горле. Грудь наполнилась песком. Вокруг меня воздвиглась стена, и я ничего через нее не видела. Гнев стекал вниз, изливаясь куда-то, откуда уже не мог вернуться. Я не сказала ему, насколько он мне противен.
Вместо этого всю следующую неделю я была резка с окружающими. Главный удар принял на себя Сойер. Меня раздражало все, что он делал. На кухне бардак, белье не сложено. Домашняя рутина положила конец фазе медового месяца.
Однажды вечером, вернувшись с работы, я накричала на него за то, что он не убрал посуду, как я просила утром. Сойер ничего не сказал. Только положил руки мне на плечи, проходя мимо, и открыл посудомоечную машину. Его терпение раздражало меня еще сильнее. Звякнули опускаемые в ящик тарелки и столовые приборы. Я не двинулась с места.
Мне следовало извиниться. Но я этого не сделала.
Тем вечером мы читали, лежа в постели. Сойер потянулся выключить свет и стащил с меня простыню. Наш брак длился уже почти два года, и очарование сказки слегка померкло. Мы были счастливы бо`льшую часть времени, однако огонь, который нас связывал, горел не так ярко. Секс был по-прежнему хорош, но стал реже. Сойер приходил домой после долгого дня в офисе, и единственным его желанием было принять душ и лечь в постель. Я его не винила – мне требовалось то же самое.
Выключив свет на своей стороне, я прильнула к Сойеру, поглаживая его по груди.
– Извини. У меня выдалась тяжелая неделя.
Он лежал с закрытыми глазами.
– Айла, тебе не за что извиняться. Я все понимаю. Мы только что простились с Мони. Я не жду, что все будет как раньше.
Я теснее прижалась к нему.
– Осторожней, ты меня вот-вот раздавишь, – усмехнулся Сойер.
Я поцеловала его и устроилась поудобнее.
Посреди ночи меня разбудило странное ощущение. Горло будто сдавило. Я сглотнула и почувствовала, как по лицу в подушку текут слезы. Волосы были мокрыми. Я лежала неподвижно, сцепив руки на груди. До этого я не плакала. Словно слезы сделали бы все слишком реальным.
Но это случилось. Мони ушла. И я заплакала.
Встав пораньше, я приготовила Сойеру его любимый завтрак – яйца всмятку и тост, который он мог обмакнуть в желток. Затем нарезала мускусную дыню и разложила кусочки в виде узора на тарелке. Мне нравилось смотреть, как он ест. Глядя, с каким аппетитом Сойер уплетает свой завтрак, я вернулась мыслями к Мони. Вот что делало ее счастливой? И теперь я унаследовала это от нее?
Через несколько дней вернулась Марлоу – так же неожиданно, как приехала на похороны. Она провела год в реабилитационном центре и объявила себя новым человеком. Кроме того, Марлоу сменила образ: осветлила волосы, сделала аккуратный боб до плеч и носила естественный макияж. Отчасти ее новое Я зиждилось на многообещающей музыкальной карьере. У Марлоу было свое шоу в баре в центре города, и она пригласила всех нас. Местные спешили достать билетик, чтобы вживую увидеть, как поет Марлоу Фин. Родители приглашение отклонили. Или только мама?..
На похоронах она почти не разговаривала с Марлоу и вела себя с ней как с дальней родственницей, следуя правилам приличия. Марлоу никак на это не отреагировала. Возможно, реабилитация пошла ей на пользу, думала я. Возможно, она действительно изменилась.
Мы с Сойером немного опоздали: встреча с последними клиентами в галерее затянулась. Проскользнув на кресла в заднем ряду, мы заказали пиво. Марлоу поднялась на залитую синим светом сцену. Длинное белое платье-джемпер делало ее похожей на греческую колонну. Она кивнула стоящим позади гитаристу и барабанщику. Барабанщик несколько раз постучал по хай-хэту[18] и качнул головой, давая сигнал. Послышались первые аккорды, и Марлоу закрыла глаза, готовая вступить.
Ее голос был невесомым и чистым. Как звон колоколов на высокой башне.
Казалось невероятным, что кто-то, обладающий такой ангельской внешностью, мог рождать столь же прекрасные звуки.
В зале как будто стало просторней от ее пения, медленной капризной мелодии. Помещение клуба увеличилось до размеров открытого амфитеатра, делая Марлоу недосягаемой. Она, словно маленькая статуэтка, вращалась на пьедестале и пела для нас.
