И тогда я почувствовала его – абсолютное одиночество. Пустое безмолвие нашего дома, которое означало, что Сойер больше сюда не войдет. Я бежала от собственных мыслей. Гнала от себя правду, шла на разные уловки. Убеждала себя, что, как только останусь одна, как только похороны и поток доброжелателей закончатся, все придет в норму.
Он вернется в дом, который мы построили вместе.
Он никогда не вернется. Не вернется домой, ко мне. Я была одна, но вокруг стоял невыносимый шум. Внутри меня все кричало, мной овладевала неконтролируемая паника. И я это ненавидела. Ненавидела всеми фибрами души.
Было еще кое-что… Настоятельная потребность забраться в некое подобие кокона. Я чувствовала, что иначе не справлюсь.
Сняв мешковатое черное платье, купленное два дня назад, я открыла кран в ванной наверху. Затем скользнула в горячую воду.
Звуки стихли. Наступило облегчение. Я медленно втянула воздух, затем выдохнула, прикрыла глаза и откинула голову.
Я парила в воде.
В груди вибрировало от безмолвных рыданий. Меня разрывала ярость – глубокая, неистовая. Я уткнулась в изгиб локтя и закричала:
– Марлоу!
Вода накрыла меня с головой, и я еще раз выкрикнула в пустоту ее имя.
Через несколько месяцев после похорон Сойера мне позвонила Ада.
Мы поддерживали связь, время от времени я ее навещала. Ада была единственной, кто знал Сойера так, как я. Единственной, кто продолжал говорить о нем так, будто он по-прежнему здесь и все связанное с ним не исчезло после его смерти. Она не спешила о нем забывать.
Наши встречи были крошечными лучиками в моей жизни. Я часто приносила ей что-нибудь поесть. Ада предпочитала простые калорийные блюда – возможно, принятие пищи требовало слишком много усилий, и ей хватало одного раза в день. Мясной рулет с подливкой и картофельным пюре. Щедрая порция макаронной запеканки. За последние годы Ада набрала вес и теперь еще меньше двигалась. Ее волосы истончились, она перестала закрашивать седину. Я долго не могла привыкнуть к отсутствию ярко-рыжего цвета, которое бросалось в глаза даже сильнее.
Пока Ада сидела в кресле и ела, я рассказывала, как прошел мой день. Какими бы однообразными и серыми ни были будни, похоже, ей нравились скучные подробности. Полагаю, она слушала эти истории просто потому, что слушать о чем-то другом было выше ее сил. Любая неприятная новость могла пошатнуть хрупкое равновесие, готовое в любую секунду разбиться, как накренившийся стакан.
Однажды днем я взяла в руки фотографию матери Сойера, припоминая, как впервые увидела ее много лет назад. Тогда она вовсе не показалась мне очаровательной. Теперь от нее будто исходило сияние, и я представила, как Сойер воссоединился с матерью. Дочь, которую потеряла Ада, и муж, которого потеряла я.
– Какое-никакое утешение, правда? – сказала Ада над тарелкой, слегка покачиваясь в кресле.
– Да. – Я поставила рамку обратно на стол.
– Я смотрю на нее вечерами. Интересно, вместе ли они теперь? Моя девочка наконец-то со своим ребенком. – Ада замолчала и внимательно посмотрела на меня. – Как ты, дорогая?
– Ох, не знаю, Ада…
– Нет, правда. Я проживу и так, пока не придет мое время. Мне жаловаться не на что. Но у тебя еще вся жизнь впереди.
Я кивнула, чтобы ее успокоить.
– Не трать время зря. – Она ткнула вилкой в мою сторону, и на подлокотник капнул соус.
Я подошла и вытерла его салфеткой.
Ада еще немного покачалась в кресле, а затем рассеянно уставилась в пустой экран телевизора. Убедившись, что ей больше ничего не нужно, я начала убирать остатки еды в кухне.
– Да, кстати… – вдруг раздался из гостиной ее голос. – Забыла сказать тебе в прошлый раз. Она сюда приходила.
Я закрыла крышку пластикового контейнера.
– Кто приходил?
– Твоя сестра.
Я подняла голову. Что-то у меня внутри дрогнуло.
– Зачем? Чего она хотела?
– Она была притихшая. Неразговорчивая. Ни с того ни с сего объявилась у меня на пороге, и я открыла. Она даже не зашла внутрь. Сказала, что сожалеет насчет Сойера. Что она любила его как брата и хочет мне кое-что отдать.
У меня заколотилось сердце. Забилось о ребра, прося, чтобы его выпустили.
– Я не знала, стоит ли тебе рассказывать. Но никак не могла выкинуть это из головы. Взгляни, пожалуй.
Я медленно направилась к ней, с каждым шагом словно увязая по пояс в глубокой яме с песком. Каждый наполненный страхом удар сердца отдавался в ушах.
Я подошла к креслу. Ада держала двумя пальцами какой-то предмет.
В горле пересохло. Я протянула сложенные чашечкой ладони, и Ада опустила его в них.
Фигурка рыцаря была холодной на ощупь.
От одной мысли об этом у меня застыла кровь. От мысли о том, что она могла сделать.
