Он был так близко, что мое тело прижималось к его спине, а запах его волос отвлекал меня. Я потянулась к его руке, когда он сомкнул ее вокруг ручки кисти. Голос Фрэнка Синатры вибрировал в стенах этого затерянного в центре Парижа чердака, но на один прекрасный миг мне показалось, что мы одни в неком городе-призраке.
Аксель, я и цвет, музыка, шершавая кожа его пальцев…
– Закрой глаза, ты должен это почувствовать.
Я была растрогана, видя его таким беспомощным, таким напряженным.
– Почему так долго? – Он беспокойно хмыкнул.
– Пабло Пикассо как-то сказал: «Живопись сильнее меня, она всегда заставляет меня делать то, что хочет», – прошептала я ему на ухо. – Именно это происходит со мной, когда я сажусь перед холстом; я бы хотела, чтобы именно это произошло с тобой. Только не говори мне, что ты этого не хочешь, Аксель. – Я плотнее сомкнула свои пальцы на его ладонях, приближая его руку к картине, направляя ее. Глаза его были закрыты, он медленно дышал. – Думаю, было бы замечательно, если бы однажды утром ты проснулся и вылил все, что чувствуешь, все те эмоции, которые носишь так глубоко в себе, куда-то вовне… – Его рука скользнула под мою, и мазки цвета окрасили холст. Я видела в них сдерживание, преодоление, страх. – Знаешь, иногда я думала, что, с одной стороны, боюсь быть рядом с тобой, когда это случится. В тот день, когда ты снова возьмешь в руки кисть по собственной воле… как думаешь, что произойдет?
– Черт возьми, Лея, не делай так.
– Открой глаза. Разве это не красиво?
Это были лишь брызги и красные линии, одни с б
– Ты в порядке? Аксель…
– Да, я в порядке.
Но он не был в порядке. Он встал и уронил кисть, а потом повернулся. Поцеловав меня в лоб, он оставил меня одну в студии.
К тому моменту я уже ощущала, как мои пальцы горят от желания превратить каждый удар сердца в цвет, а каждый цвет – в удар сердца, который всколыхнет холст и оживит его.
Дни снова наполнились музыкой, живописью и рассветами. Каждое утро, спускаясь с Монмартра, мы завтракали вместе: брали кофе и тост или багет с маслом и джемом; затем я поднималась в студию и начинала работать, а Аксель встречался с Хансом или пропадал до обеда.
Он предоставил мне пространство. Больше он не заходил в студию, и я сосредоточивалась на холсте, стоявшем передо мной, будто вокруг не было ничего другого. Не успела я оглянуться, как завершила то, чем осталась довольна. В тот день, когда я краем глаза смотрела на готовую работу и чистила кисти, пытаясь привести себя в порядок, зазвонил телефон.
Я сняла иглу проигрывателя с пластинки и взяла трубку.
– Как дела, малышка? – поприветствовал Оливер.
– Уже получше.
Несколькими днями ранее я выговорилась ему, рассказав, как сильно меня тяготит чувство, что я пишу для кого-то другого, а не только для себя. Он убедил меня, что это следующий шаг, который мне нужно сделать.
– Закончила кое-что приличное для выставки.
– Я знал, что у тебя получится.
Обессиленная, я села на табурет, думая о том, что через несколько дней снова окажусь в зале, полном людей, и надеясь, что не буду чувствовать себя не в своей тарелке, как в прошлый раз. На этот раз на выставке будет представлено двадцать работ молодых и перспективных художников – так мне объяснил Ханс, когда мы обедали с ним несколько дней назад.
– Как идут дела с Бегой?
– Ну, готовимся к свадьбе, она, кажется, не переживает, что до нее еще почти полгода. Как Аксель? Я не разговаривал с ним с прошлой недели.
– Как обычно. – Я прикусила губу.
– У вас… проблемы? – засомневался он.
– Нет. Да. Это сложно, – призналась я.
– Он любит тебя. Ты знаешь это.
– Почему ты сейчас делаешь это?
– Ты права, забудь. Не мое дело.
– Я не хотела этого говорить, но… Я просто…
– Мне достаточно знать, что с тобой все в порядке. Позвони мне, если захочешь поговорить или понадобится помощь, хорошо?
Он попрощался и повесил трубку.
Я пыталась натянуть свою лучшую улыбку каждый раз, когда Ханс представлял меня кому-то или когда посетитель интересовался моей работой, хотя на самом деле я почти ничего не понимала, если они говорили по-французски, и б
Каким-то образом все это соединяло нас.
Словно услышав мои мысли, он повернулся и посмотрел на меня. Он медленно подошел ко мне и прищурился.
– Как проходит вечер? – спросила я.
– Прекрасно. Интересно, – ответил он.
– Нет необходимости врать мне.
