Я быстро приняла душ, а когда вышла, то маленький обеденный стол уже был накрыт, а ужин подан. Аксель открыл бутылку вина и сел на ковер на полу. Я устроилась рядом с ним, и это было идеально. С ним я чувствовала себя как много лет назад, внутри пузыря, который мы когда-то создали в его доме; только мы вдвоем, и этого будто достаточно. Все остальное лишь приносило проблемы.
Мы не слишком много разговаривали за ужином, хотя время от времени Аксель подбивал меня угадывать ингредиенты в каждом блюде, которое я пробовала. У меня не самый изысканный вкус, поэтому угадывала я далеко не всё, но мне нравилось, когда он в подробностях описывал рецепты.
Когда мы закончили, я отнесла посуду на кухню.
Вернувшись, взяла бокал вина и села рядом с Акселем. Сделала глоток. Потом еще один. Аксель поднял бровь, взглянув на меня.
– Выкладывай уже все, что собираешься, иначе ты в конце концов напьешься.
– Все сложно… – перевела я дыхание. – Я пообещала Скарлетт, что подумаю, но не уверена, что это настолько кошмарная идея – остаться здесь еще на пару недель.
– Для такой работы?
Я кивнула, и Аксель вздохнул, допивая оставшееся вино. На мгновение я подумала, что если он скажет, что уезжает, то я… тоже уеду. И эта мысль испугала меня. Словно стрела пронзила меня, и я хотела ее выдернуть. Потому что поняла, что все еще боюсь делать что-то одна, что мне всегда нужен кто-то рядом.
– Ну, тогда больше не о чем говорить. Мы остаемся.
Он поцеловал меня, и я облегченно выдохнула.
Но еще ощутила горькое чувство внутри. То, которое возникает, когда ты понимаешь, что ты слабее, чем думала, что внутри тебя есть что-то, что продолжает подводить. Я вспомнила слова, сказанные Акселем несколько недель назад на вершине Монмартра во время нашего первого свидания: «Это как если бы ты сначала посмотрел в зеркало, в котором при свете ты выглядишь фантастически, и позволил бы этому нереальному образу ослепить тебя».
Оливер ответил с третьего гудка, и у меня перехватило дыхание.
– Нам нужно поговорить, – пробормотал я.
– С Леей все в порядке? – спросил он обеспокоенно.
– Не знаю, наверное, да. Мне бы хотелось так думать. Ты говорил с ней в последнее время? Она сказала, что хочет, чтобы мы остались здесь еще на несколько недель?
– Нет, черт возьми, она ничего не говорила.
Я ввел его в курс последних событий. Рассказал о Скарлетт, которой доверял меньше всего; вся эта история казалась мне пустой, красивой оберткой, ослепительной лишь первые пять минут. Но Лея теряла голову каждый раз, когда эта женщина открывала рот. А еще дело было в ней самой, в тех ее чертах, что проявились за эти недели: эго, самолюбие.
– Не понимаю. Это на нее не похоже.
– Меня беспокоит то, что она не знает, чего хочет, – объяснил я. – Я бы понял, если бы она сказала мне, что она давно искала это, что она хочет такого будущего, но она понятия не имеет, что ищет, и это… опасно.
Я закурил, продолжая думать об этом. Мне хотелось понять ее, но я не понимал. А ведь именно в этом и смысл, да? В понимании, в том, чтобы поставить себя на место человека, с которым хочешь разделить свою жизнь.
– Ну, позволь ей упасть, – ответил Оливер.
– Чего, прости? Какого хера?..
– Возвращайся домой. Поверь, мне потребовались годы, чтобы принять, что она не ребенок и что я не могу контролировать ее так, как мне хочется. Когда я оставил ее в Брисбене после всего, что произошло с тобой… Клянусь, я несколько месяцев параноил, считая, что это моя ответственность, и чувствовал себя дерьмом из-за того, что оставил ее одну, хотя знал, что ей было ужасно плохо и она каждую ночь плакала во сне.
– Черт, Оливер, не напоминай мне.
– Да я не поэтому говорю. Если она хочет остаться в Париже, пусть так и сделает. Пусть сама принимает решение.
– Ты не понимаешь. – Я сделал еще одну глубокую затяжку.
– Попробуй объяснить.
– Мы вместе. И я больше не оставлю ее.
Наступила тишина, а потом он разразился смехом:
– Никогда не думал, что буду рад услышать что-то подобное.
– Что за дерьмо ты там куришь? Поделись.
– Может, когда ты вернешься и мы куда-нибудь сходим, – пошутил он, но тут же стал серьезным. – А что касается Леи… Я постараюсь поговорить с ней. Забавно, да? Мой отец всегда беспокоился об обратном. Он боялся, что она настолько сосредоточится на живописи, что не захочет даже ступить на арт-рынок или расстаться со своими картинами, продав их. В тот день, когда случилась авария… они собирались в галерею в Брисбене, и он несколько дней ее уговаривал. А теперь, смотри-ка.
Я потушил сигарету, все еще будучи задумчив и беспокоен.
– Да брось, не говори с ней. Я об этом позабочусь, не хочу, чтобы у тебя были неприятности.
– Ладно. Как ты там, в порядке? – спросил он.
– Я в порядке, не считая того, что у меня возникло желание положить твою сестру в чемодан, сесть на первый же самолет и вернуться домой, к нашей жизни. После стольких лет, после стольких проблем… у меня такое ощущение, что сейчас мы как никогда далеки от места, где должны быть.
– Ты веришь в судьбу, Лея?
– Зависит… – задумчиво вздохнула она.
