— Может быть, сейчас я кажусь тебе чертовой свиньей, но когда-нибудь ты поймешь, что я сделал это ради тебя, милая. Маленькая услуга. Не нужно благодарить. Если ты думала, что знаешь меня… то вот он я, какой есть.
— Отпусти меня! — Я оттолкнула его.
— Видишь? Тебе уже не так приятны мои прикосновения. Знаешь, в чем твоя проблема, Лея? Ты на поверхности. Ты смотришь на подарок и видишь только блестящую упаковку, не думая, что внутри может крыться гниль.
Я даже смотреть на него не могла, когда прошла мимо в свою комнату, хлопнув дверью так, что весь дом затрясся. Я бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и сжала зубы, чтобы не плакать. Я снова услышала это «милая», которое по иронии судьбы впервые звучало от него не по-братски, а, наоборот, грязно, по-другому. Я вцепилась в простыню, чувствуя… ненависть, любовь, отчаяние, все вместе.
У меня лопалась голова.
Солнце давно уже встало, когда я поднялся с кровати и вышел из комнаты в поисках кофе. Без него не выживу. Я рылся в ящиках на маленькой кухне в попытках найти аспирин или что-нибудь, что заглушило бы чертов барабан в голове, мешавший ясно думать.
Хотя, может, оно и к лучшему…
Я выпил таблетку и глубоко вздохнул, вспоминая немного бессвязные картинки прошлой ночи. Я поехал в Кавванбе и пил со знакомыми, пока беспокойство не отступило, а затем трахнул Мэдисон между барной стойкой и кладовкой. Мне кажется, она спросила, хочу ли я, чтобы она подвезла меня домой, но я ответил, что нет и что предпочитаю дойти пешком.
А затем, ну, все вышло у меня из-под контроля.
Я набрался храбрости и немного позже постучал в ее дверь.
Лея резко открыла и посмотрела на меня словно на незнакомца, от которого ждут, что он представится. Когда она поняла, что я не собирался ничего говорить, она повернулась и продолжила собирать вещи в свой чемодан, как и в каждое воскресенье последней недели месяца. Закончив, она застегнула молнию.
— Отойди, мне нужно выйти.
Я отошел вбок, все еще немного смущенный, а она оттащила чемодан на колесиках до входной двери.
— Что касается вчерашнего…
— Ты не обязан давать мне объяснения, — оборвала она меня.
— Я и не думал. — Черт. Какое дерьмо. — Я просто…
— Знаешь, иногда лучше промолчать.
В дверь позвонили, прежде чем я успел ответить, и Лея быстро открыла, как будто хотела скорее уйти. Это меня обеспокоило, но я спрятал тревогу под улыбкой, радуясь встрече с Оливером, который обнял сестру, а потом поздоровался со мной.
— Как жизнь, друг? — Он похлопал меня по спине.
— Как обычно. Пиво?
— Конечно. У тебя есть Victoria Bitter?
— Нет, Carlton Draught пойдет?
— Давай. Как работа?
— Подожди, Оливер. — Лея окликнула брата, избегая контакта наших глаз. — Я сказала Блэр, что постараюсь поскорее к ней приехать…
— Ладно, поехали. — Он взял чемодан Леи. — Аксель, я завтра заеду на пиво.
— Буду ждать.
Я подержал дверь, пока они выходили.
Лея надела платье с принтом из голубых цветов. Очень короткое платье. Я отвел взгляд от ее ног и резко закрыл дверь, а затем вышел через задний ход и взял доску для серфинга.
Только когда я вернулся час спустя, усталый и немного успокоившийся, я обратил внимание на картину посреди гостиной. Я потряс мокрой головой и встал перед полотном.
Темные мазки изображали два силуэта. На первом плане стояла девушка, смотрящая на себя в зеркало. Прямые серые линии платья на отражении скользили по немного съежившемуся телу. Другую, настоящую, окутывал какой-то плащ, доходивший ей почти до колен.
Эти два лица. Прошлое и настоящее смотрят друг другу в глаза.
Сложная неделя.
Я не проживал ее. Я остался там, в моменте субботнего поцелуя и ее страдающего взгляда. Пытался разобраться с завалами и закончил несколько заказов, но не избавился от тревожного чувства. Ее отсутствие в доме ощущалось все сильнее: оно проникало в одинокие ночи, когда я читал на террасе; в те утра, когда я наблюдал рассвет, лежа на доске для серфинга в тишине; в постепенно исчезающий запах краски. И я скучал по ней…
Я испугался. Я так испугался, что решил не обращать на это внимания.
Впервые за долгое время я пришел в воскресенье в дом к родителям рано. Так рано, что оказался первым. Мама вытирала кухонным полотенцем руки и спросила меня:
— Все хорошо? Что-то случилось?
— Не преувеличивай! — Я поцеловал ее.
— Я не преувеличиваю. Даниэль, я сгущаю краски, общаясь с твоим сыном? — Отец притворился, что не слышит ее. — Ты три года опаздывал по воскресеньям.
— Кажется, я совершил ошибку, посмотрев на часы. Есть что поесть?
— Для тебя зеленый горошек. Жаркое в духовке — для остальных.
Я помог отцу накрыть на стол, пока мама ходила за нами из кухни в гостиную, рассказывая историю клиента из кафе, у которого нашли опухоль.
— И ему отвели три месяца жизни, — заключила она.
— Жесть какая, — вырвалось у папы.
— Говорится «какой кошмар», Даниэль, — поправила его мама. — И кстати, Галя снова сломала бедро. Этой женщине фатально не везет.
— Не могли бы мы закончить говорить о смертях и всем таком? — спросил я ее.
