Пока мы с папой ходили по рынку, мама успела почистить и нарезать яблоки. Сейчас они варились в эмалированном ведре на кухне, находившейся рядом с верандой. В большом котле кипела вода. Возле плиты стояли чистые банки. Вымытые содой, сверкающие, они были настолько прозрачны, что можно было, казалось, прикоснуться к стене за ними. Быстро и ловко – так же четко и красиво, как работала она в цеху на швейной машинке – мама перекладывала яблоки из ведра в литровую банку, потом осторожно ставила ее в кипящую воду, вынимала металлическими щипцами и относила на веранду где закручивала на банках крышки. А мы с Эммкой, сидя на веранде, наслаждались маминым обществом, уютом, вообще ощущением душевного комфорта и мира в доме и задавали маме бесчисленные вопросы.
– А кто тебе его принес? Где его взяли? В магазине? – спрашивала Эммка. Я пихал ее:
– Погоди… Что глупости спрашиваешь! Мам, ты расскажи, как было? Как ты узнала?
– Ну, собрали всю фабрику… – смущенно посмеиваясь, отвечала мама.
– Как так собрали? А работа? А смена?
– Ну, остановили смену…
– Остановили? Для тебя?
Все унижения, несправедливости, вся фальшь советского строя жизни, которую я потом почувствовал, узнал и понял не изгладили из моей памяти те минуты гордости и восторга: фабрику остановили, чтобы поздравить маму!
– А второй тетеньке тоже цветы дарили? – Я спросил это потому, что на «Гунче» получили ордена две работницы.
Мама, закрывавшая на стуле банку, выпрямилась, потерла поясницу (у нее давно уже был радикулит) и спокойно протянула:
– Э-э-э…
Мама была немногословна. Но я хорошо понимал ее язык. «Когда уже ты уймешься?» – вот что означало ее «Э-э-э». Я удивился: разговор об ордене был ей, вроде бы, совершенно не интересен.
– Лучше помогай мне банки закрывать. Хочешь?
Конечно же я хотел! Мама занималась консервированием овощей и фруктов каждую осень и делала это так основательно, что мы не всегда справлялись за зиму с запасами варений, компотов, баклажанной и кабачковой икры, различных солений. Нам не страшна была никакая зима. Да еще часть запасов мама отвозила в Ташкент, бабушке Абигай.
Последние несколько лет мы с Эммкой стали понемногу участвовать в этом процессе, который казался нам очень увлекательным, пока мы были зрителями, но, оказывается, требовал и умения, и внимания, и терпения… Его-то нам не всегда хватало.
Мама передала мне машинку, которую я называл «крутилка». Это была такая круглая металлическая штуковина, которую надо было надеть на крышку банки, прижать и, одновременно начать вращать ручку. Вот это «одновременно» очень плохо мне удавалось! «Хырк! Хырк!» – скрежетал аппарат, ког-да я прижимал его к крышке. Но, начиная вращать ручку, я почему-то уже не мог прижимать… Я злился, уставал. Я вообще не понимал, для чего она нужна, крутилка эта. Смазать изнутри ободок крышки клеем – да и все тут. Схватит намертво…
– Подожди, подожди, бачим, – отстранила меня мама. – Не так…
Левой рукой она налегла на круглую крышку аппарата, а правой крутанула ручку – один оборот… Поджала губы, налегла еще сильнее – еще один оборот, побыстрее… Ручка шла все тяжелее, крышка прижималась все туже… Мама, наконец, выпрямилась, снова потерла спину.
– Ну, эта зимой не выстрелит…
Нам-то с Эммкой очень нравилось, когда банки «стреляли». Зимней ночью слышишь иногда сквозь сон, как ветер завывает. И вдруг «Пах-х!» – будто выстрелил кто-то. Вскинешься, но тут же сообразишь, что это крышка слетела с банки! И, конечно же, утром быстренько юркнешь на холодную веранду, подставишь стул к стеллажу, где хранятся запасы консервов, и высматриваешь эту самую банку… А на полках чего только нет! И вишневое варенье, и яблочное, и айвовое… Конечно, если «выстрелила» банка с овощами или там с засоленными в воде виноградными листьями для огурцов – от этого радости никакой.
– Эся, скоро ты там?
Это вышел на веранду отец. Заглядывал он сюда чуть ли ни каждую минуту, все с большим нетерпением. Сейчас он был в нарядной сорочке, чисто выбритый, с развернутой газетой в руках. Помахивая газетой, он воскликнул:
– По всему городу всего пять человек награждено!
– Слышала, – коротко отозвалась мама.
– Кончай возиться с этими банками! Пойдем выйдем, надо же показаться людям.
Мама поморщилась.
– Э-э! Кому это я должна показываться? Я еще обед не готовила.
– Вот как… – Отец покашлял. – А я, пожалуй, выйду, пройдусь немного. Очень здесь душно из-за твоих банок.
И, аккуратно сложив газету, он удалился.
Мама приподняла бровь, чуть усмехнулась и взялась за новую банку. Но очень скоро с улицы донеслось: «Эся-а! Ты где там? Подойди к окну!»
Мы подбежали к окну веранды с мамой вместе. Со своего балкона над нами выглядывала Валентина Павловна, внизу на скамейке сидела Дора, окруженная кучкой жильцов, а неподалеку, заложив за спину руки с газетой, прохаживался наш папа…
– Эся, поздравляем! – крикнула Валентина Павловна. – Поздравляем, дорогая, молодец, гордимся тобой!
