Я, между прочим, очень любил глядеть, как сушат тюль. Для этого во двор выносили длинные, почти четырехметровые деревянные рамы, на которые были набиты сотни мелких гвоздиков. На них и нацепляли – старательно и аккуратно, буквально сантиметр за сантиметром, края занавесок. Высушенный этим способом тюль оставался таким ровным, словно его только что купили… Занавески стирали обычно раз в год, перед Пасхой, сразу во всем доме. Двор наш, уставленный полотнищами узорного, в цветах и затейливом орнаменте тюля, становился в эти дни похож на выставку народного искусства.
Сейчас бабушкина занавеска, помолодевшая и похорошевшая, висела на окне и как бы участвовала в празднике.
… А за столом шел шумный и веселый спор.
– Где она? Где маца? – вопил Ахун. – Никто не заметил? Зеваки!
– Я видел, как Юрка выходил во двор! – орал Ильюха.
– Ни-че-го подобного! – Юрка возмущенно таращил глаза. Кажется, на этот раз он, действительно, был ни при чем. Но у Юрки была такая плохая репутация, что никто ему не верил.
– Он, он спрятал! Айда во двор! – продолжал вопить Яшка.
Тут трапеза и закончилась. Загремев стульями, мужчины поднялись из-за стола. Прихватив по белому полотенцу – они были сложены стопочкой на бабушкиной кровати – все мы стали выходить во двор. Громкий голос деда, продолжавшего читать Агаду, словно бы благословлял нас на подвиги.
Пока мы пировали, наступила ночь. Полная луна освещала наш старый двор во всей его весенней красе. Розоватые, нежные цветы снизу доверху покрывали урючину, ими была осыпана каждая ветка. На верхних ветвях цветы терялись во мраке, на нижних светились, призрачно и волшебно. Нежный, но сильный, дурманящий запах облаком окружал дерево.
Но не так мы были настроены, чтобы любоваться цветочками! Начиналась очередная пасхальная потеха.
Уж не знаю, откуда пришел к нам этот обычай – вроде бы, ни в каких канонах он не упоминается, – но в нашей семье, как, очевидно, и у других бухарских евреев, поиски Афикомана превращены были в сражение между взрослыми и детьми. Оружием служили полотенца, на конце завязанные узлом.
– Куда заныкал, признавайся? – Ильюха размахнулся полотенцем и огрел Юрку по спине. Рука у Ильи не слабая да и полотенце с узлом вовсе не такое уж безобидное оружие. Юрка в долгу не остался… Ахун сражался с Робиком. Мне удалось огреть дядю Мишу, но и моим плечам досталось. Мы подскакивали, перебегали с места на место, орали и хохотали. Тени наши метались по земле. Полотенца так и мелькали в лунном свете… Да, уж в эти минуты мы нисколько не походили на мирную городскую семью! Уж скорее мы напоминали наших воинственных, сражавшихся за место под солнцем древних предков.
– Нашел! Я наше-е-ел! – раздался откуда-то восторженный и звонкий Юркин крик. Оказывается, не он, а как раз Яшка спрятал мацу на кухне, в духовке газовой плиты. Догадался туда заглянуть только Юрка. Торжествующий победитель потребовал награду. Все мы – потные, разгоряченные, веселые, – снова ввалились в дом.
А там, в столовой, за опустевшим столом наш седобородый патриарх продолжал громко и нараспев читать Агаду. Казалось, он даже не заметил ни того, как мы уходили, ни нашего возвращения.
Все молитвы первого Седера должны быть дочитаны до конца.
Тишина бывает совершенно разная. В лесу совсем не та, что в поле. На море, даже в полнейший штиль, другая, чем на речке. И в горах она особенная. И даже в пустой квартире… А вслушивались ли вы когда-нибудь в тишину опустевшей после уроков школы?
Я стою у окна в коридоре, напротив нашей классной комнаты. Длинный коридор уходит вдаль, сверкая натертым полом. В коридоре – ни души, ни звука. И в классах – ни звука. И на лестнице.
Ни звука… Это в школе, на переменах наполненной грохотом, топотом, криками, смехом. Да и на уроках, когда идешь по коридору, из классов доносятся громкие голоса учителей, где-то гомонят ребята, слышно, как парты скрипят. Стучит мяч в спортивном зале – там гоняют баскетбол. Кто-то пробежал по лестнице и шаги разносятся так гулко, что в коридоре отдаются эхом…
А сейчас повсюду тишина. И я ее слышу…
Ведь когда говоришь – «не шумит», «не гремит» и все такое прочее, это еще не значит, что ты описываешь тишину. У нее есть голос и в разных местах он звучит по-разному… Только вот попробуй его описать!
Я и сейчас не смогу. А уж тогда вообще об этом не думал. Просто стоял и слушал. И мне было хорошо. Мне нравилась школа именно такой вот, безмолвной, освобожденной от суеты, от нервного напряжения, от неприятного ожидания: «Юабов, к доске!», школа отдыхающая и все же окружающая меня чем-то неповторимо своим.
