– Вы попали в самое уязвимое место, – ответил я, – потому что мое объяснение покажется вам бредовым, хотя это чистая правда. Иногда на меня находит игривое настроение, и в тот раз произошло именно это. Я вам все подробно расскажу.
Так я и сделал, с мельчайшими подробностями выложив весь наш разговор вплоть до того момента, когда служитель покинул загон.
– Вот как было дело, – закончил я. – А когда там обнаружили труп, этот паразит решил, что я хотел подкупить его десяткой. Да и вы тоже так подумали. Клянусь честью, сегодня вечером устрою засаду и отниму у него деньги.
– Вывертываться вы умеете. – Бэрроу кашлянул. – Но как быть с отпечатками пальцев? Не думаю, чтобы такой человек, как Бронсон, разбрасывал по веранде свои бумажники с двумя тысячами. А теперь еще это. Понимаете, что́ вы болтаете?
– Я же говорил, что вам это покажется бредом. Но поскольку у вас нет доказательств обратного, давайте исходить из того, что я в здравом уме. Неужели я такой идиот, что попытался бы десяткой заткнуть рот незнакомому парню, если бы речь шла об убийстве? Да, кстати, уж не заявил ли этот болван, что я просил его молчать?
– Мы тут все болваны. Но попробуйте сказать болванам присяжным, что шутки ради разбрасываетесь десятидолларовыми купюрами.
– Как это понимать? – возмутился я. – При чем здесь присяжные? Вы в своем уме?
Капитан покосился на меня и потер шею.
– Я без особого удовольствия выслушаю приговор, который вам вынесут присяжные, Гудвин. Я даже не питаю к вам и к вашему толстяку никакой злобы, несмотря на то что вы устроили вокруг дела Осгуда. Мне наплевать, сколько вы выжмете из Осгуда, но раз уж чаша наполнена, ее нужно испить. До самого дна. Понимаете?
– Валяйте, пейте.
– Я и собираюсь. И уж будьте уверены, что от моего внимания не ускользнет больше ни одна мелочь. Вы говорите, чтобы я задавал вопросы Вульфу? Я это сделаю, но пока что я спрашиваю вас. Вы будете отвечать или нет?
– Господи, я уже охрип!
– Ладно. У меня есть бумажник с вашими отпечатками. У меня десятка, которую вы всучили служителю. Вы скажете, наконец, что́ взяли у Бронсона?
– Вы толкаете меня на ложные показания, капитан.
– Что ж, я подтолкну вас и дальше. Сегодня утром, когда Бронсон в вестибюле отеля зашел в телефонную будку и заказал разговор с Нью-Йорком, там находился помощник шерифа, который подключился к параллельной линии. По его свидетельству, Бронсон рассказал своему собеседнику в Нью-Йорке, что некий Гудвин избил его и отобрал расписку, но что он все равно добьется своего. Ну, что вы на это скажете?
– Ого, – отозвался я, – вот это здорово! Теперь остается только, чтобы нью-йоркская полиция поймала того человека и пропустила его через кофемолку…
– Благодарю за совет. Что это была за расписка и где она?
Я покачал головой.
– Видимо, помощник шерифа ослышался. Возможно, того звали Дудвин, или Голдстейн, или Ди Маджио…
– Как бы мне хотелось врезать вам по физиономии! Боже, какой бифштекс я бы из вас сделал… – Бэрроу тяжело вздохнул. – Вы сознаетесь или нет?
– Извините, мне сознаваться не в чем.
Капитан повернулся к своему коллеге:
– Билл, судья Хатчинс сейчас у себя наверху. Сбегай к нему за ордером на арест Арчи Гудвина. И потарапливайся: нам предстоит развлечение.
Я удивленно вскинул брови. Быстро он все обделал.
– Каковы условия проживания? – спросил я.
– Сносные. Правда, жилье немножко перенаселено из-за ярмарки. Но в любой момент, когда вы решитесь выложить все начистоту…
Его человек вернулся с ордером. Я попросил разрешения взглянуть, и моя просьба была удовлетворена. Потом Бэрроу забрал ордер и предложил следовать за ним. В сопровождении полицейских я прошел по коридору к двери с надписью «Старший надзиратель». Комната за ней выглядела опрятнее, чем та, которую мы покинули. Тут даже на столе стояла ваза с цветами. За столом сидел заспанный надзиратель.
– Важный свидетель по делу Бронсона, – объяснил ему Бэрроу. – Уже обыскан. Я загляну завтра утром. В любое время дня и ночи, когда он захочет меня видеть, пошли за мной.
Надзиратель взглянул на меня и гоготнул:
– Тебе следовало одеться похуже, приятель. Мы тут камердинеров не держим.
Тюрьма определенно являлась памятником старины. Она занимала целое крыло здания суда, и камеры располагались по обе стороны длинного коридора. Моя была третьей от конца. Соседом по камере оказался длинноносый парень, который беспрестанно расчесывал густую копну волос. Тусклый свет, проникающий из маленького зарешеченного оконца под самым потолком, не делал отраднее довольно мрачную обстановку. Мы обменялись с парнем приветствиями, после чего он продолжал причесываться.
– Карты или кости есть? – спросил он.
– Нет.
– Отобрали? На ярмарке работал? Никогда тебя не встречал.
– Немудрено.
Я сел на койку, покрытую грязным серым одеялом.
– А ты работал на ярмарке?
– До вчерашнего дня. Играл в наперсток. Есть хочешь?
– Съел бы чего-нибудь.
– Здесь кормят обычно в пять часов. Но если ты голоден и у тебя водятся деньжата…
– Валяй.
