Оказывается, лучшее лекарство от страданий после потери второй самой большой любви всей твоей жизни, которое я всем настоятельно рекомендую, — это рождественский каминг-аут твоей сестры, особенно если ее избранницей является цветная молодая женщина по имени Эдвина.
Мама скрыла свой первоначальный шок за бурным потоком слишком экспансивных приветствий и обещанием приготовить чай, после чего отправила Эдди с Триной в гостиную, остановившись лишь на мгновение, чтобы кинуть на меня взгляд, означавший, если бы мама умела сквернословить: КАКОГО ХРЕНА?! — и исчезла на кухне. Появившийся из гостиной Том радостно завопил: «Эдди!» — крепко обнял гостью, дождался, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, положенного ему подарка, развернул его и умчался прочь с новым набором лего.
Между тем папа, напрочь потерявший дар речи, смотрел на разворачивающееся перед ним действо так, словно у него вдруг начались галлюцинации. Я заметила на лице Трины несвойственное ей тревожное выражение, почувствовала сгущающуюся атмосферу паники и решила, что пора действовать. Для начала я шепнула папе на ухо, чтобы закрыл рот, затем выступила вперед и протянула Эдди руку:
— Привет, Эдди! Я Луиза. Моя сестра наверняка уже поделилась с тобой всем плохим, что она обо мне знает.
— На самом деле, — ответила Эдди, — она говорила о тебе лишь хорошее. Ты ведь живешь в Нью-Йорке, да?
— По большей части. — Я надеялась, что моя улыбка не выглядит чересчур вымученной.
— После колледжа я два года жила в Бруклине. И до сих пор скучаю по нему.
Эдди сняла золотистое пальто и теперь ждала, когда Трина повесит его на один из наших перегруженных одеждой крючков. Эдди оказалась этакой миниатюрной фарфоровой куклой с тонкими, удивительно симметричными чертами лица, каких мне доселе не приходилось видеть, и выразительными глазами, экстравагантно подведенными черными тенями. С веселым щебетом она прошла за нами в гостиную, интеллигентно сделав вид, что не замечает неприкрытого шока, в котором пребывали родители, и остановилась пожать руку дедушке, который, улыбнувшись ей перекошенным ртом, снова вперился в телевизор.
Я еще никогда не видела свою сестру такой. Как будто нам представили не одного незнакомца, а сразу двух. Итак, перед нами была Эдди, безупречно воспитанная, оживленная, умело ведущая наш корабль по бурным водам общего разговора, и была Трина: выражение лица слегка неуверенное, улыбка немного бледная, рука в поисках поддержки постоянно тянется к руке подруги. Когда папа это увидел, у него челюсть отвисла чуть ли не на три дюйма, в связи с чем маме пришлось пихнуть его локтем в бок, чтобы оперативно привести в чувство.
— Итак! Эдвина! — Мама налила ей чая. — Трина так… хм… мало о вас рассказывала. Как вы… с ней познакомились?
Эдди улыбнулась:
— У меня есть небольшой интерьерный салон неподалеку от квартиры Катрины, и она несколько раз заскакивала ко мне, чтобы купить подушки, ткани и прочее… Вот мы с ней и разговорились. Сходили выпить, потом — в кино… Оказалось, у нас много общего.
Я охотно кивала, одновременно пытаясь понять, что может быть общего у моей сестры с этим холеным, элегантным неземным созданием, сидевшим напротив меня.
— Значит, много общего. Надо же, как мило! Общие интересы — это замечательно! Да. А откуда ты приехала… Боже мой! Я вовсе не хотела сказать, что…
— Откуда я приехала? Из Блэкхита. Да, я знаю: люди редко переезжают из южной части Лондона в северную. Мои родители перебрались в Борхамвуд, когда три года назад вышли на пенсию. Так что я представляю собой весьма редкий экземпляр жителя Северного и Южного Лондона одновременно. — Эдди улыбнулась Трине, словно это была только им одним понятная шутка, после чего повернулась к маме. — А вы всегда жили в Стортфолде?
— Маму с папой вынесут из этого дома разве что ногами вперед, — заявила Трина.
— Что, надеюсь, случится еще не скоро, — добавила я.
— С виду очень красивый город. Понимаю, почему вам не хочется отсюда уезжать, — заметила Эдди, подняв тарелку. — Миссис Кларк, торт потрясающий! Вы сами его испекли? Моя мама готовит такой с ромом. Она утверждает, будто фрукты нужно вымачивать целых три месяца, чтобы получился нужный аромат.
— Катрина — лесбиянка? — спросил папа.
— Мама, и впрямь очень вкусно, — сказала Трина. — Кишмиш… действительно… отлично пропитался.
Папа по очереди оглядел каждую из нас:
— Нашей Трине нравятся девушки? И все молчат? И как ни в чем не бывало треплются о каких-то сраных подушках и торте?!
— Бернард! — одернула его мама.
— Я, пожалуй, оставлю вас ненадолго, — бросила Эдди.
— Нет, Эдди, останься. — Трина бросила взгляд в сторону Тома, всецело поглощенного телевизором, и твердо сказала: — Да, папа. Мне нравятся женщины. Или по крайней мере мне нравится Эдди.
— У Трины, возможно, имеет место гендерная флюидность, — нервно заметила мама. — Это ведь так называется? Молодые люди на вечерних курсах постоянно рассказывают о том, что в наши дни многие не относят себя к определенному полу. Гендер — это спектр. Или рефлектор. Не помню, как правильно.
Папа растерянно заморгал.
