Мама поперхнулась чаем, причем так громко, что нам всем стало неловко.
— Что ж, — начала я, когда Трина перестала хлопать маму по спине, — лично я считаю, что это здорово, если кому-то нравится наша Трина. И не важно, кому именно. В общем, тому, у кого есть глаза, и уши, и сердце, и все прочее.
В ответ Трина наградила меня благодарным взглядом.
— Ты постоянно носила джинсы, когда росла, — задумчиво произнесла мама. — Наверное, мне следовало заставлять тебя почаще надевать платья.
— Мама, платья тут совершенно ни при чем. Возможно, все дело в генах.
— Ну, тогда к нашей семье это точно не относится, — заявил папа. — Без обид, Эдвина.
— А я и не обижаюсь, мистер Кларк.
— Папа, я лесбиянка. Да, я лесбиянка, и я еще никогда не чувствовала себя более счастливой. И никого не касается, как именно я обрела свое счастье. Хотя я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы с мамой порадовались за меня. Поскольку я действительно счастлива и очень надеюсь, что Эдди надолго войдет в нашу с Томом жизнь, — торжествующе закончила свою речь Трина, и Эдди одобрительно улыбнулась.
В разговоре повисла длинная пауза.
Наконец папа нарушил молчание.
— Но ты ничего нам не говорила, — осуждающе произнес он. — И никогда не вела себя как лесбиянка.
— И как, по-твоему, должны вести себя лесбиянки? — поинтересовалась Трина.
— Ну… лесбиянки… они… Одним словом, ты никогда раньше не приводила домой девушек.
— Раньше я вообще никого не приводила домой. За исключением Сандипа. Того бухгалтера. И кстати, тебе он не понравился, потому что не любит футбол.
— А вот я люблю футбол, — подала голос Эдди.
Папа сел, уставившись в тарелку. Вздохнул, устало потер глаза ладонями. Когда он убрал руки, его лицо было каким-то растерянным, будто он внезапно очнулся от глубокого сна. Мама не сводила с папы глаз, явно готовая пресечь любые противоправные действия с его стороны.
— Эдди… Эдвина, простите, если показался вам занудным старым пердуном. Я вовсе не гомофоб, честное слово, но…
— Боже мой! — вскликнула Трина. — А нельзя ли обойтись без этого твоего «но»?
Папа покачал головой:
— Но я, возможно, скажу что-то не так и, возможно, снова кого-нибудь обижу, ведь я уже давно вышел в тираж и не понимаю вашего новомодного жаргона или как там у вас дела делаются. Моя жена охотно подтвердит. Пусть так. Но даже я понимаю: единственное, что, в конце концов, имеет значение, — это чтобы мои две девочки были счастливы. И если ты, Эдди, сделаешь Трину счастливой, совсем как Сэм — нашу Лу, тогда прими мои искренние поздравления. Я весьма рад знакомству.
Папа встал с места, протянул через кофейный столик руку, и Эдди ответила на его рукопожатие.
— Очень хорошо. А теперь давайте есть торт. — Мама вздохнула с облегчением и потянулась за ножом.
Я улыбнулась из последних сил и вышла из комнаты.
Существует определенная иерархия глубоких переживаний. Я сама ее разработала. Первым пунктом идет смерть любимого человека. Никакая другая ситуация не вызывает такого откровенного шока и сочувствия: лица печально вытягиваются, заботливая рука сжимает твое плечо.
Я видела нечто подобное, пусть даже облаченное в отеческую заботу, в маминой реакции на мои невеселые новости, а потом — и в папиной.
День подарков шел своим чередом, ленивые часы, наполненные печалью. Я спала беспокойным сном и была благодарна Эдди за то, что переключила на себя внимание родителей. Я лежала в ванной, валялась в постели в своей комнатушке, периодически смахивала непрошеную слезу в надежде, что никто не заметит. Мама приносила мне чай, стараясь особо не распространяться по поводу безграничного счастья моей сестры.
