— Всё! Можно.
Мы ринулись. Дверь открыл измочаленный Тимофеев. Махнул рукой в глубь квартиры:
— Там… там…
И ушёл спать.
Там — была ванна с горячим душем, холодильник с замороженной водкой, маслинами, чёрной икрой и — широкая тахта под мохнатым пледом.
Скажите, что ещё на свете бывает, чего могло бы нам не хватать?
И снова пришёл день забот. Тут я вспомнил, что забыл про тётю Лиду, мать сестры Иры. Она жила теперь недалеко от Арбата. Хорошо, что я вспомнил.
Первое, что сказала мне тётя Лида — что всё хорошо и всё правильно. Потом сказала коротко:
— Пошли!
Мы шли по Арбату и за Вахтанговским театром свернули в Малый Николопесковский переулок. Тогда он звался улицей Федотовой. Во дворе по правой стороне стоял какой-то ветхий дом. Мы спустились в полуподвал, тётя Лида заговорила по-еврейски со слепой старухой по имени Ева, и через пять минут мы получили угол в полутёмной немаленькой комнате с небольшим диванчиком и окном, через которое были видны проходящие ноги.
Помимо слепой Евы, в полуподвале проживал ещё один блондинистый квартиросъёмщик по имени Серый. Он был мне ровесник или чуточку старше. На его территории собиралась малина. Блатная их компания с марухами вела себя свободно, но удивительно негромко. Старуха Ева их не боялась, напротив, часто на Серого наезжала по бытовым вопросам, ворчала, а он всё это принимал на редкость снисходительно. Мне Серый сразу же дал имя и статус проживания. Он так сказал:
— Доцент, ты ничего здесь никогда не бойся, ходи хоть ночь-полночь. Тебя никто не тронет!
И мне это было понятно. А Ирка тогда вообще ничего не боялась, кроме того, что кончится путёвка наша в рай. Стало быть, брачная ночь продолжалась.
Всякая ночь норовит закончиться рассветом. Пусть запоздало и тускло, но пыльный некоторый свет сквозь полуподвальное окошко всегда проникал. Наступал институт, потом Историчка, а к вечеру… Историчка коротким переулком выводила нас на Маросейку. А здесь, совсем рядом, или же на Машковке, но тоже рядом, обитала моя почти трёхлетняя Наташка. Не то чтобы я не мог её не видеть каждый день, не в этом было дело. И если Наташку не видел я неделю, то не от этого мне было плохо. Чего же тут страдать? Пошёл да и увидел. Но и она же ведь меня ждала!
Хотя и это было ещё не всё. Всё чаще и больнее я думал, что вот так пойдёт, пойдёт да и развяжется родимый узелок. Вот этого перенести никак было нельзя. И входила в сердце заноза. И жгла, и жгла.
С минувшего геленджикского лета привёз я фотографию, где я сижу в саду, а в коленях у меня стоит Наташка. Фотографию я Ирке подарил и сделал надпись:
Так и прошёл этот год — в метаниях, быте и кружении сердца. После зимней сессии мы вдвоём уехали в Ригу. Для спокойствия мамы пришлось мне сказать, что еду в Вятку к армейскому товарищу Толику Горячевскому. А в Риге Ирку схватил аппендицит. Какой-то очень сложный.
