– Они все устали… так устали, что стали… стали усталее стали… и перестали… встали… встали…
Донна Лючия стекла с табурета, задев рукой кучку отбракованной чечевицы. Зерна посыпались с негромким шорохом, прошуршали по полу в разные стороны, и снова все стихло. Только тяжело дышала донна Лючия. Спина ее теперь была неестественно выпрямлена, голова склонена набок, глаза закрыты.
– Феликс? – осторожно попробовал Ди через четверть часа. За это время он переместился к выходу, уплотнил кожу, прислонился к косяку. Утомленность и сон исчезли, Ди чувствовал себя свежим и бодрым. И еще – непривычно легким внутри. Как будто избавился от чего-то весомого и ненужного. Нет, не так: переставшего быть нужным.
– Die Wahrheit ist wie ein Gewitter, – отозвалась домработница хрипло. И, прокашлявшись, добавила: – Es kommt zu dir, du kannst es horen.
"Истина – словно гроза. Она идет к тебе, ты ее слышишь".
– Герр Линденманн?
– Здравствуйте, мистер Грей.
Ди автоматически кивнул.
– Как ваши дела, мистер Грей?
– Неплохо, – отозвался Ди, ощущая на своих губах кривую улыбку. – Неплохо для пятницы, герр Линденманн.
– Эм-м… Я не вовремя?
– Я всегда рад вас видеть.
– Прошу прощения. – Воскресная личность донны Лючии вытянула руки по швам, пристукнула каблуками. И, выдержав паузу, робко спросила: – Сейчас ночь?
– Можете вытащить свечи, – снисходительно отозвался Ди. Любопытство разгоралось в нем все сильнее. – Я знаю, где вы их прячете.
Герр Линденманн вслепую зашарил за печью, что-то бормоча себе под нос. Ди напряг слух – ему показалось, что голос разделился на два, – но герр Линденманн захлопнул рот и, нащупав столешницу, установил два подсвечника: свой, самодельный, с замусоленным огарком свечи, и тот, странный, с множеством чашечек и при этом плоский – Ди называл его не иначе как "канделябр".
– Откуда это у вас, герр Линденманн?
– Менора? О, мистер Грей, это принесла та ленивая фрау, которая всегда хотела субботу.
– По-вашему, Фрума-Двора ленива?
– Она отказывалась работать, – отрезал герр Линденманн, переставляя собранную со стола посуду в раковину. Ди настаивал, чтобы родительский фарфор не смели загружать в моечную машину.
– Религиозные убеждения, герр Линденманн, не всегда позволяют нам выбирать.
– Есть хорошее средство от убеждений и выбора. Труд. Он освобождает. Arbeit macht frei.
– Wahrheit macht frei, – бездумно поправил Ди. – Истина освобождает. Не труд.
И услышал, как бьется старинный фарфор о белый мраморный пол его кухни.
– Ох! Ну я же говорило не пользоваться этими тарелками! – Никки падает на колени, ломает над осколками руки. – Я же специально, специально купило черный антикварный серви-из!
Впервые за этот вечер голубенький фартук с оборками и рюшами прекрасно смотрится на донне Лючии.
– Ах, ну какие вы все неуклюжие! Ну, не трогали бы ничего, раз ничего не уме-е-ете!
– И тебе доброго здравия. – Ди издает нервный смешок. Он не уверен, кого желал бы увидеть, но, узнав андрогина, испытывает облегчение.
– Ой, ну здрасьте вам! Здрасьте и спокойной ночи! Идите уже, мне тут убраться нужно и успеть позаниматься собой, между про-очим.
Но Ди уже поднимается по лестнице. Усталость душит его изнутри и снаружи, и ему кажется: не доползет до постели, свалится прямо здесь или у входа в спальню, на пороге. Вот положит на него голову и вырубится, наконец.
У него, однако, хватает сил дернуть с кровати тонкое летнее покрывало и, падая, завернуться, словно в кокон. Ди засыпает ровно в тот момент, когда его щека вжимается в пахнущую колкой свежестью подушку, и не слышит, как шепотом выпевает над погибшим фарфором чужой, незнакомый голос, не имеющий ничего общего ни с герром Линденманном, ни с Никки:
Die Wahrheit ist ein Chor aus Wind…
Kein Engel kommt um euch zu rachen…
Diese Tage eure letzten sind…
Wie Stabchen wird es euch zerbrechen…
"Истина – это хор ветра… Ни один ангел не придет за вас отомстить… Это последние ваши дни… Словно прутья, вас сломает…"
В этот раз Ди продержался до середины лета. Привел в порядок дом, и газоны, и гаражи, и даже садик, в котором обнаружились позабытые еще мамой клумбы. На них, конечно, не росло ничего, кроме нагло колосящихся сорняков, однако Ди подрядил на задачу донну Лючию, и оказалось, что Настасья Филипповна Барашкова – дровосек, садовница и повелительница имбирного печенья – умеет неплохо сажать цветы.
Ничего, что она периодически превращалась то в чернокожего баскетболиста Феликса, то в Иру Эриха, растерянно оглядывающего свои лишенные "кильтыка" бедра, и забывала о том, что делает. Рано или поздно – как правило, в течение часа – понедельничная личность донны Лючии возвращалась и вновь натягивала садовые перчатки.
