Вслед за коронацией премьер-эмир – буквально в тот же день – обвинил четверых других принцев в государственной измене и – после красочно обставленной казни – поделил их земли между соседями. Таким образом, общее количество штатов все же сократилось ровно на единицу.
Ди хихикнул, узнавая руку развлекающихся греев. Стало быть, он не один в этом мире, не "последний из греев", просто остальные действительно по какой-то причине покинули Крайм, только и всего!
В-третьих, некое Общество защиты прав потребителей закончило составление реестра пригодных для жизни квадратов – разграфив, как понял Ди, всю оставшуюся поверхность планеты воображаемыми линиями. На правах потребителей, которых защищало, Общество потребовало всемирного отката закона о частной собственности к тому времени, когда потребители сами решали, где устанавливать границы областей потребления и кто при этом подлежит истреблению.
В-четвертых, из-за железных занавесок, прикрывающих Великую Славянскую стену от природного мусора и радиоактивной пыли, под звуки боевых баянов вышли стаи опоенных водкой бронированных медведей…
На этом Ди переключился на местную волну. В конце концов, никто не гарантирует, что и новости, подобно бомбежкам, не запрограммированы древними компьютерами и не имитируют давно исчезнувшую с Большой земли жизнь.
Другое дело – Тавропыль и вообще Крайм. Они словно застыли в вечности. Стерх, например, рассказывал, что каратары до сих пор отмечают какие-то доисторические события вроде Праздника прародителя плугов или Свадьбы утиных перьев. Кстати, об утках-то и заговорило орадио, когда Ди, покрутив ручку настройки, остановил его на тавропыльской частоте.
"Сало в опасности!" – прохрипел диктор.
Ди удивленно покосился на орадиоприемник.
Диктор откашлялся, стукнул зубами о стекло и смачно глотнул пару раз, явно отпивая что-то, а затем застрекотал о салоотдаче уток, салопроизводительности древних утиных ферм и салоемкости производства в условиях современной пищевой промышленности.
Не обошлось и без яростной рекламы синтетического утиного пуха – "для ваших перин, автомобильных подушек безопасности, памперсов и прокладок!". Представив себе автомобильные подушки памперсов и прокладок, Ди рассмеялся.
Но посерьезнел, заслышав тему грядущего выпуска орадиопередачи "Потужнi дебати": "Голова художника. Новое или хорошо забытое и еще лучше вспомненное старое?". Он даже остановился, припарковавшись у какого-то допотопного плаката "Торговые ряды Центральной Церкви" на окраине города. Фон плакату составлял выцветший на солнце герб: утка, пикирующая на беркута, клюющего спящего медведя. Ди сделал зарубку на память: посмотреть когда-нибудь историю этой загадочной символики.
Теперь он выезжал из дома сразу после вечерней бомбежки и полночи колесил по округе, анализируя изменения. Под лобовым стеклом каталась связка Стерховых фломастеров. Насколько Ди понял из орадиопередачи, награда за голову художника составляла сотни тысяч еврупиев – довольно приличная сумма для отрезанного от остального мира острова, живущего гуманитарной помощью и – как поговаривали по тому же орадио – контрабандой.
Да, охота из полулегального занятия снова стала абсолютно законным бизнесом, охотники превратились в "наших славных соколов, орлиными взорами высматривающих" свои жертвы, а Стерха и ему подобных наверняка вот-вот запишут в национальные герои. Осталось лишь вытащить из-под земли пуэсторианцев и объявить Федора Убейконя Пресветлым Патриархом и новым мессией. И да, непременно воскресить Святого Пуэсториуса, вернув ему присвоенный Прокуратором Наталко титул Бессменного и Бессмертного.
Что же случилось? Что должно случиться, чтобы чокнутым охотникам с ядовитыми дротиками снова разрешили в открытую убивать? Что-то со стороны художников, иначе – зачем, почему? Вряд ли есть другие причины.
Ди опять навесил тень на станцию "Сельбилляр". Картина больше не менялась, но вырезанную под землей дверь явно открывали. Оставляя тот самый запах. Цитрус, полынь и хвоя. Ди провел несколько дней в прозрачном плексигласовом кубе – не отлучаясь, практически не шевелясь, в полудреме, плотно закутанный в тень… Однако ничего не произошло. Никто не вышел с той стороны, не поднялся по разбитой лестнице, не нарушил сложную систему паутинных ловушек, прилаженную Ди по краям уже начинающей зарастать сорняками воронки.
Умирающий от недосыпа, голодный и злой Ди покинул станцию, решив выследить художника как-нибудь по-другому. Он мог бы выломать дверь, проникнуть в лабиринты подземных тоннелей, но опасался его спугнуть.
Видящий художник способен в любой момент покинуть метро, уйти куда угодно. Пусть лучше чувствует себя в безопасности на территории Резервации, пусть возвращается к незаконченному граффити. Рано или поздно Ди все равно его поймает: иначе прекрасная пепельная роза так и останется томящимся в путах бутоном.
