Опасаясь внезапного появления беса, Ди старался пореже оставлять домработницу одну. Но безымянный приходил строго по вторникам и целые сутки выл и ругался в заколоченном гостевом флигеле. Его речь становилась все осмысленнее и уже не сводилась к набившему оскомину перечислению всевозможных благ, обещаемых за освобождение. Ди использовал беруши и запирался в библиотеке: здесь не было окон, и ненавистный голос не тревожил его сознания.
И все-таки он переоценил свои силы.
Тоска по родителям постепенно утрачивала резкость. Холодный ком в груди рассосался окончательно, оставив за собой невидимый след ожога и спящую пепельную розу в аметистовых листьях. Нет, нельзя сказать, что тоска ушла – она впиталась в кости, растворилась в крови, проникла в каждую клетку, осела в ДНК.
Ди говорил себе с усмешкой, что, подобно Восьмеричному Ликтору, прошел коллайдер, перестроивший все частицы его тела. Просто коллайдер с ним приключился не адронный, а "андронный", сделал из грея нечто, больше напоминающее человека. Это ведь людям, с их несуразно короткими жизнями, свойственно чахнуть по тем, кого ни за что не вернуть.
Тоска осталась. Надела маску, превратилась в сожаление, в бесконечную светлую грусть, а освобожденное ею место – в памяти ли, в разуме ли, в неясном ли желании по-взрослому расправляться с проблемами – заполнялось кручиной иного рода. И диковинный цветочный бутон все чаще поднимал остроносую головку. Будто ждал чего-то. К чему-то принюхивался, недовольный.
И Ди словно дремал вместе с этим бутоном. Плавал в полусне и не мог по-настоящему пробудиться.
Поначалу он лгал себе, размышляя, каким именно образом монотонность размеренного существования вынуждает бездействовать мозг, доставляя столько неудобств. Беспокойный поверхностный сон на измятых подушках, вялый аппетит, невозможность подолгу сосредоточиться, допустим, на содержании книги – все это раздражало. Поиски причины – обстоятельные, взвешенные, беспристрастные – приводили к одному и тому же: нет, не каждодневная рутина засасывала Ди, растворяя его покой.
Анализируя свои ощущения, он подставлял вместо привычной обыденности поочередно: усталость, лень, разочарование, скуку – и получал такой же результат: не то. И подсознательно оттягивал момент, когда вынужден будет признаться: он снова тоскует – на этот раз не по родителям.
Убедившись же, что ноющая боль где-то глубоко внутри – словно давняя незаживающая рана – не исчезает, Ди собрался с духом и заново погрузился в пересмотр недавних событий.
Тавропыль – человеческий город, названный в честь полумифических животных, с хвостом, рогами и копытами, город, более чем на две трети лежащий в руинах и, тем не менее, активно кишащий жителями, не вызывал ничего, кроме равнодушного непонимания.
При жизни родителей Ди выбирался туда нечасто – если не считать школы, в которой сначала немного поучился, а позже – переждав несколько поколений – работал. Как по Ди, он мог бы прожить всю жизнь, не выходя из Резервации, так ни разу и не увидев раскопанные древние городища, которые традиционно заселялись беженцами, и не побывав в лавках и забегаловках Центральной Церкви. Запросто, без возражений, без трудностей, без проблем. Просто жить, спокойно и тихо…
И да, если бы не погибли родители, Ди никогда не попал бы в метро. Откуда, похоже, и начались его трудности. И заодно – непривычные внутренние противоречия. Разбирая пошагово свои действия, он по-прежнему не видел, в чем виноват. С какой стати охотники должны счесть его предателем; отчего один из поведенческих паттернов грея – защищать своих – вошел в противоречие с основным человеческим инстинктом – спастись; почему его поступки вызвали раздражение и злость?…
Когда эти мысли заполняли голову, Ди хотелось биться ею о стену. Мало того что непонятно было, где искать ответы на мучающие его вопросы, Ди еще и оказывался лицом к лицу с неоспоримым фактом, от которого так тщательно отворачивался: он скучает по Стерху.
За эти два месяца ничего в Резервации не изменилось. Ди стянул с волос резинку, с наслаждением подставил лицо теплому ветру. "Ягуар" мягко покачивался на ходу, давя заросшие травами кочки, тень смягчала удары по днищу, приглушала скрежет царапающих корпус листьев и ветвей. Тетя Джулия и дядя Юури покинули эти места не так давно, а дорога, утратив поддержку греев, начала рассыпаться. Еще немного, и никто не сможет сказать, что здесь вообще кто-то жил.
Кажется, во время предыдущей своей поездки сюда Ди думал о том же самом и практически теми же словами. Но ведь ему все равно: одиночество так прочно прилипло к коже, поселилось в костях – отдирать теперь было бы больно. Или нет? Ди смирился, научился быть последним из Греев – и даже, вероятно, последним из греев Крайма – принял в себя прохладную серую меланхолию, выработал достаточно противоядия, чтобы поселившаяся внутри горечь перестала отравлять.
