Он склонился слегка над работами всем лицом своим – и, разумеется, знаменитым своим, уж точно – с обострённым чутьём на шедевры, на открытия, греческим носом, – и начал незамедлительно эти листы бумаги, один за другим, внимательно вглядываясь, как будто входя в них, пусть ненадолго, но всё о них уже выяснив, быстро перебирать.
И – безошибочно, снайперски, отбирал – только самые лучшие.
Таких – самых лучших – в итоге оказалось довольно много.
Все Яковлевы – наблюдали за действиями Костаки с привычным для них сожалением.
И смирялись с их непреложностью, с неизбежностью их. Роковой? Нет, конечно! Вполне обычной.
И помалкивали. И терпели.
А куда им было деваться?
Все они понимали отчётливо и прекрасно, что так и надо.
Как-никак, а одна из лучших, и в стране, и в мире, коллекций!
Пересмотрев с какой-то спортивной прямо, тогда поразившей меня, отработанной и поддержанной опытом скоростью, все Володины груды работ и отобрав для себя всё, что считал он нужным, Костаки вновь распрямлялся и наконец укрощал свой реквизиторский пыл.
Покуда Володина мать, с тяжёлым сердцем, вздыхая, чуть ли не со слезами, отобранные работы сворачивала в рулоны, для надёжности их перевязывая найденными тесёмками, Костаки, у нас на глазах, повеселел, подобрел, закурил сигарету, окутался волокнами дыма густого, успел сказать и родителям Володиным, и Володе немало добрых, полезных, достаточно важных слов, чашку свежего чая выпил, – а потом забрал, сразу все, приготовленные для него рулоны, причём это сделал как-то запросто, вроде играючись, будто и груз немалый это был, а так, ерунда, пёрышко, да и только, потом церемонно откланялся – и за открытой дверью квартиры исчез в подъезде, устремляясь по лестнице вниз, а потом, из подъезда, – во двор, где стояла его машина.
Володины мать с отцом вдвоём принялись рассматривать привезённые знаменитым коллекционером сокровища, удивляясь их необычному, даже праздничному, пожалуй, заграничному, броскому виду и отменно хорошему качеству, от себя отгоняя привычно возникающие поневоле и досадные мысли о многих, навсегда из дома исчезнувших, первоклассных работах Володиных, которые, как ни крути, можно было бы, пусть и не сразу, по частям, постепенно, пусть незадорого, ну и что, не впервой ведь, а всё же продать, а не так вот – просто отдать, за подарки, сюда привезённые, для Володи, – хорошему дяде.
Но, товарищи, – жизнь есть жизнь.
А коллекция гостя недавнего, человека в общем-то славного, возражений здесь нет, Георгия Дионисовича Костаки, «дяди Жоры», как все его называют давно в Москве, – это ещё и хорошая, лучше многих других, реклама.
А Володя – ну что Володя?
Он ещё нарисует. Правда?
И родители выразительно принимались уже поглядывать, да всё чаще и чаще, на сына.
Володя их взгляды чувствовал.
И глубоко вздыхал.
И резко гасил сигарету.
И поднимался с места, из своего уголка.
И шёл прямиком в свою комнатушку – снова работать…
Из дому Яковлев – следует напоминать об этом – по причине своей слепоты, а вернее, почти слепоты, и не только по этой причине, выбирался не так уж часто.
Выбирался – лучше сказать напрямую об этом – редко.
И его редчайшие вылазки – в город, к людям, к своим знакомым, – становились тут же известными всей богеме, – почти сенсацией.
Говорили дамы богемные:
– Мы сегодня, представьте, видели на бульваре – Володю Яковлева! Он такой одинокий, грустный! Так и хочется, в самом деле, приласкать его и утешить!
Говорили художники:
– Видели мы сегодня Володю Яковлева. Странноватый какой-то, шёл он, отрешённый от всех, куда-то, а куда – поди догадайся, шёл в толпе у метро, сутулясь, весь в себе, не от мира сего, необычный, это уж точно.
Говорили – все, кто Володю хоть однажды на улицах видели.
Ну а те, кто видели чаще, говорили:
– Снова встречали мы на Таганке Володю Яковлева. Торопился куда-то он. Шёл вприпрыжку, почти бежал. И откуда такая прыть в человеке полуслепом? Только мы захотели с ним поздороваться – он исчез. Будто не было вовсе его. И куда он успел деваться? Вот загадочный человек! Ну а может быть, это фантом? Нет, похоже, это был Яковлев. Да, конечно, Володя Яковлев! Не узнать его – невозможно. Мы – узнали. А он – исчез.
Говорили, судили, рядили.
Создавали легенду – из были.
Мифологию – из реальности.
Сказку новую – вне банальности.
Ну а если это была не реальность, а ирреальность?
Нечто выше, и тоньше, и глубже повседневности, скучной, рутинной?
Болтовня и молва людская – не способность, а специальность.
Всё, что связано было с Яковлевым, становилось уже – картиной.
Или – притчей. Или – загадкой.
Или – мыслью о чуде сладкой.
Или – тенью вдали случайной.
Или – радостью. Или – тайной.
Каждый видел – что-то своё.
Житие. И – житьё-бытьё.
Каждый был – вроде трезв и здрав.
Каждый был – по-своему прав.
Художник весьма известный, мастер чёрного юмора, Вагрич Бахчанян, с восторгом рассказывал мне о том, как однажды он побывал, совершенно случайно, вместе с Володей Яковлевым, да не где-нибудь в захудалой забегаловке, или в кафе придорожном, а в ресторане.
Да, представьте себе, в ресторане.
