Торжество зелёного цвета. Вполне вероятно – блаженство. Шаг всего лишь – до совершенства. Почему бы, скажите, и нет?
Волшебство. Цыганщина. Воля. С песней таборной. То ли доля, то ли боль. Диезы, бемоли. Звукоряд. Вопрос и ответ.
Оттенков перетеканье, друг в дружку, словно в считалке. Перекличка тонов, а за ними – всех возможных полутонов.
Игра повальная – в жмурки? Чьи там видны фигурки? Декорации – для миракля? Он – доселе – и стар, и нов.
Иглица. Иглы сестрица?
Вязальная тонная спица?
Вздрогнувшая ресница?
По-татарски – сич-аутекен.
Инъекции соков и запахов – куда-то во вздутую вену расплескавшегося прибоя, куда-то в артерию сонную разомлевшего побережья, в пульсирующую, внизу, и вверху, и от глаз ускользающую, смутно-синюю жилку шоссе.
Земляничное дерево. Или – вспоминаем – кизил-агач.
Земляничным полянам – лукавый, по-восточному, томный прищур от ветвящихся тёзок, – и только.
На открытках и снимках – наискось – каллиграфически чётким, школьным, знакомым почерком, надпись: Привет из Крыма!
Критский ладанник. Надо же – критский!
Афродите – крымский поклон.
В пояс. Вдруг да возникнет – из пены.
И не критской вовсе, но – крымской.
Чёрт от ладана встарь – убегал.
Помогла, видать, поговорка.
То-то было монастырей и церквей – в оны годы – по склонам, на плато, на скалах, в пещерах, на высоких мысах над морем, наверху, в недоступных местах!
И на тех же местах – ещё раньше – то-то было древних святилищ!
А потом, втихаря, чертовщина развелась – и стала напастью.
Знать, была на это причина.
Чёрт – он дружен с бесовской властью.
От напасти до власти – шаг.
А от власти до вести – миг.
Сколько видано было – благ!
Сколько читано было – книг!
Сколько пройдено было – зол!
Сколько дадено было – сил!
То-то встал на заре – и шёл.
Сколько найдено – рудных жил!
Кожей чувствуешь: здесь причал.
Кораблями заполнен порт.
Связью давнею – всех начал.
Кровью жаркой – из всех аорт.
Кто тебя провожал, скажи?
Кто встречал тебя – и когда?
Где вчерашние рубежи?
Где сегодняшняя звезда?
Здесь найдёшь её – сам, потом.
Здесь приют обретёшь и кров.
И стоишь ты с открытым ртом.
И не надобно лишних слов.
Как же здесь, посреди красот, что встают на пути повсюду, не смутиться? И что спасёт, в этом случае? Только чудо. Не тушуйся! Чудес – не счесть. И любое – помочь готово. Но такое меж ними есть, что сердечного жаждет зова. Гумилёва спроси. Он – знал, что за этим грядёт призывом. Если шёл и кого-то звал – будь отважным и стань счастливым.
Разобраться бы – что к чему.
Что с душой? И цело ли тело?
Что замечу? И что пойму?
Изумлению нет предела.
Да к тому же ещё – соблазны.
Что ни шаг – сплошные кулисы.
Плющ, растущий лавинообразно.
Вертикалями – кипарисы.
Лавры. Ими округа увенчана.
Мавры с пляжей, ищите женщину!
С танцплощадки – песня: «Рамона!..»
Меж танцующих – Дездемона.
То гитары, то кастаньеты.
Заждалась Ромео – Джульетта.
Всё для Золушки – принц ли, фея ли.
Ну а лилия – для Офелии.
Для Феллини – Джульетта Мазина.
Музе, ангелу – роз корзина.
Крымских роз. Таврических роз.
Гроздья к ним – с виноградных лоз.
Грозы к ним – и обратно к нам:
видно, знают – по именам.
Флейта. Скрипка. С тропы – гурьба.
И – серебряная труба.
Две гитары. Тромбон. Саксофон.
И – трофейный аккордеон.
Карнавал? Или – просто так?
Звук в пространстве. Времени знак.
Символ веры? Молодость? Юг?
Лавры, лавры. Лавры вокруг.
Брег Таврический.
Благ – не зря.
Круг магический.
Брезг. Заря.
Лавровые деревья.
Лавровые кусты.
В детство ль не впасть? Кочевья.
Пропасти и мосты.
За стёклами очков, за взмахами ресничными – встаёт сей-тум агач, дерево масличное.
Надписью лапидарною, чтоб число позабыть календарное и не вспомнить его, хоть плачь, – дерево скипидарное – тарак, саккис-агач.
И, конечно, жасмин.
Жасмин, из полутьмы, из темноты, из всяких закутков, порой – из мрака, порой – стеной пахучей, вдоль аллей, мерцающий воздушными цветами, дымящийся, туманящийся, пряный, томительный, волнующий, в слезах, в дожде, в росе, к себе привороживший – да так давно, что, кажется, всегда над сердцем были властны эти чары – и ночь цвела, и прямо с пылу, с жару звала к себе прохладная вода.
Можжевельник – ардиш-агач.
Он стоек, живуч, можжевельник.
Иногда он – пустынник, отшельник.
А нередко – и вместе с такими же, как и сам он, живучими, стойкими, собратьями, зеленеющими под синими небесами, растёт себе на приволье, по склонам холмов, и в предгорьях, и ниже растёт, и выше, – везде, где ему хорошо.
В Чувашии мне говорили, что высоко, на вершине можжевельника, к небу поближе, любят орлы отдыхать.
Но в Крыму я такого не видел. Возможно, ещё увижу.
Люблю можжевельник. Люблю.
Отец мой в былые годы в своём саду криворожском посадил можжевельник – и он прижился, в рост устремился, окрепнул, – и вот зеленеет звенящей под ветром кроной, и ягоды колокольцами позванивают на нём, —
и звон этот слышу я в своём саду коктебельском, где, может быть, тоже однажды и я посажу можжевельник, чтоб он прижился, окрепнул, разросся – и, зеленея, тихонько звенел под ветром – и я об отце вспоминал.
Растений многообразие.
Многозвучие их названий.
Всё здесь рядом. Ворота – в Азию.
И – в Европу. Не без оснований.
