И потряс полой пиджака. Там действительно что-то булькнуло, мелодично, тихонько звякнуло.
Я:
– Понятно. Тогда – всё в порядке.
Зверев – даме:
– А это – тебе!
И достал из-за пазухи две шоколадки, лимон, апельсин и большое румяное яблоко.
Протянул это даме:
– Держи!
Дама:
– Толечка, вот спасибо!
Зверев – ей:
– Старушка, держись! Будь поласковее с Володей.
Дама – Звереву:
– Постараюсь!
Я достал из портфеля свой сборник самиздатовский:
– Толя, дарю!
Зверев:
– Это серьёзный подарок. Не коньяк, не лимон, а стихи. Подпиши-ка мне сборник свой.
Я спросил:
– А чем подписать? Ручки нет у меня. Потерялась.
Зверев:
– Ручка всегда найдётся. Или, может быть, карандаш.
Он порылся в карманах. Достал карандаш оттуда:
– Держи!
Сборник свой я ему подписал.
– Вот, готово. И ты держи. Карандаш свой возьми, пригодится.
Зверев сунул сборник за пазуху. Карандаш – положил в карман.
Я сказал ему:
– Почитай ты стихи мои, на досуге.
Зверев:
– Будет в жизни досуг. В перерывах, после работы. И поэтому не сомневайся – почитаю твои стихи. Потому что мне они нравятся. А верней – они мне по душе. И плевать, что тебя не печатают. Напечатают, будь уверен. Всё, до строчки, потом напечатают. Наше время – там, впереди. Там, в грядущем, высоким слогом говоря, мы с тобой когда-нибудь встретимся. Ты – стихами, а я – картинками. Это будет именно так. А пока что – пускай стихи твои не печатают оглоеды и тупицы советские всякие. И картинки мои пускай гады всякие не выставляют. Ни следа от них не останется, от тупиц, оглоедов и гадов. Даже мокрого места и то не останется. Так, пустота. Ну а мы с тобой – победим.
Я сказал:
– Да, мы – победим.
Синеглазая дама слушала наши речи – и вдруг заплакала.
Я спросил её:
– Что с тобой?
Дама:
– Ах, вы такие хорошие, оба! Жаль мне вас почему-то. Но и я понимаю: вы оба обязательно победите.
Зверев:
– Слушай, Володя, пророчицу. Значит, видит всё наперёд.
Шофёр – из машины:
– Кто-нибудь поедет дальше? Я жду. Ну а счётчик, понятно, крутится. Так что вы поскорей решайте – кто поедет, а кто остаётся.
Зверев:
– Надо мне ехать. Дела у меня. Мы ещё увидимся.
И уехал он. На такси.
По делам. По своим, по зверевским.
Дел немало ведь у художника.
Даже вечером. Да и ночью.
Мы остались вдвоём. И дама мне сказала:
– Какой он славный, этот Зверев! И одинокий…
И покрепче взяла меня под руку.
И глаза её синие вспыхнули благодарным, горячим огнём.
В небе звёзд было вдосталь. И вечер был на редкость тёплым. И нынче кто же вспомнит и кто нам скажет, что таилось когда-то в нём?..
…Весной Драконьего, семьдесят шестого года, когда обитал у знакомых я, временно, в очередной коммуналке, меня разыскал Зверев.
Он ворвался стремительно в комнату, где сидел я за старым столом, в одиночестве, ставшем привычным для меня, и что-то писал на случайном листе бумаги.
Он буквально влетел сюда – и наспех, без церемоний, поздоровавшись, как-то глухо и взволнованно мне сказал:
– Володя! Поедем к Костаки!
Я спросил:
– Что случилось, Толя?
Зверев грузно присел на шаткую табуретку, слегка отдышался, посмотрел на меня в упор глазами своими карими, почему-то усталыми, влажными, покачал головой взлохмаченной – и грустно, с какой-то болью очевидной, с усилием явным, не сказал, а почти прошептал:
– У Костаки случился пожар…
– Где?
– Недавно, на даче, в Баковке. Там хранил он изрядную часть огромной своей коллекции. Были там иконы чудесные. Были там и мои работы, очень много давних работ. Вроде столько всего сгорело! Подожгли, наверное, дачу специально всякие сволочи. Я звонил ему. Он просил меня поскорее к нему приехать. Ну а мне, ты меня пойми, ты всегда меня понимаешь, приезжать одному к Костаки тяжело, поверь. И поэтому обращаюсь к тебе по-дружески, напрямую: давай с тобой мы к Костаки вместе поедем. Ты ведь знаешь – с тобой мне спокойнее, где бы ни были мы, в любом, даже самом опасном месте, и в любой ситуации, даже самой сложной, словом, везде. Поддержи меня нынче, старик! Надо ехать. Поедем – вдвоём!
Я сказал:
– Хорошо. Поедем. А когда?
– Да прямо сейчас. Ты давай, собирайся, друг. И – поедем. Костаки ждёт.
Я накинул куртку свою. Взял портфель.
– Ну, вот. Я готов.
Зверев, хрипло и кратко:
– Вперёд!
На улице Зверев привычно помахал рукой у обочины дороги. Довольно быстро остановил такси.
И мы с ним вдвоём поехали по московским просторам, к Костаки.
День, весенний, но темноватый почему-то, и даже сумрачный, был довольно холодным. Ветер налетал на деревья голые и раскачивал ветви их, шевелил обрывки афиш, залетал в окно приоткрытое, внутрь, в машину, где мы курили и молчали. И снег лежал у оград и стен. И асфальт скользким, прочным ледком поблёскивал. И вдали, в нависшем над городом, беспокойном, тяжёлом небе, назревала, клубясь и хмурясь, разрастаясь, ненастная хмарь.
Зверев был напряжён. Молчал.
Иногда головой качал.
И вздыхал. И шептал:
– Пожар…
И опять замолкал, надолго.
