Севастополь — город флотский, отцы города — военные, это ощущалось во всем: в строгой планировке построек, в чистоте и порядке на тротуарах, в полном отсутствии пьяных на улицах (Несвитаев просто не знал, что севастопольские забулдыги в те времена как огня боялись трех главных улиц, они квасили по периферийным питейным точкам, коих было в Севастополе более трехсот), во встречающихся чуть не на каждом шагу флотских чинах, в особой подтянутости городовых, в расклеенных на афишных тумбах циркулярах и распоряжениях Начальника гарнизона и Градоначальника. Один из них Несвитаев пробежал глазами: «...требую от нижних чинов, а также прочих лиц, следующих на подводах, мажарах и проч. громоздких повозках, равно как и от гражданских извозчиков, чтобы при езде по улицам города они в точности исполняли указания полиции относительно направления и скорости езды и чтобы они по Нахимовскому проспекту, Б. Морской и Екатерининской улицам всегда ездили шагом». Подписано Градоначальником, капитаном 1 ранга фон Мореншильдом.
— Почему у вас в городе военные всем командуют? — обратился Несвитаев к рядом стоящему городскому посыльному в красной шапке, который по складам вслух читал этот циркуляр.
— Потому как у нас всему голова их превосходительство адмирал Цивинский, Начальник гарнизона, а Городской голова — не голова, а шляпа, — очень бойко выдал тот, а у самого в шалых глазах черти хохочут.
«М-да, своеобразный город», — подумал поручик.
Но было все же в Севастополе такое, что имели далеко не все крупные города Российской империи. Трамвай. В самом Петербурге рельсовую конку влекла еще пока лошадиная упряжка, а здесь уже несколько лет как денежные сборы горожан, вложенные в Бельгийское акционерное общество, надежно запрессовали лошадиные силы в тугой электрический барабан, бойко толкавший по рельсам ажурные вагончики — от вокзала в гору и по кольцу трех главных улиц.
Однако приспела пора перекусить. Офицеры, помнится, хвалили Ветцеля, расположенного возле Морского собрания на Екатерининской. В пустом зале ресторации перед Несвитаевым бесшумно возник кельнер с бритым лицом лютеранского пастора.
— Кровавый ростбиф по-гамбургски?! — изумился официант, воздев глаза а-ля страждущий Христос. — Как можно такое! Великий пост!
Несвитаев, как военный, привыкший поститься лишь последнюю неделю перед пасхой, огорчился.
— Неужели у вас тут целый месяц одними рисовыми котлетами обходятся?
— Отчего же?! — в голосе кальнера искренняя обида за фирму. — Есть рыбка, пожалуйста, на выбор: судачок отварной а-натюрель под креветочным соусом, фирменная стерлядь по-Ветцелю, кусочками, с раковыми шейками и красной икоркой, есть недурной белужий бочок в белом соусе, икорка разная свеженькая — красная, черная, ксеневая, зернистая, паюсная, имеется ушица — стерляжья, карасевая, мнёвая, балычки есть разные, яички-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках, куриные полотки — это не постное, правда, есть еще...
— Хватит, хватит! — воскликнул подводник. — Уху карасевую русскую с блинами!
— Что прикажете под ушицу — хереса, марсалы, водочки? — вкрадчиво и очень доверительно шепнул официант. — Хотя в великий пост и не совсем позволительно, но для уважаемого господина поручика... А может, приятную дамочку — на десерт?
— Под креветочным соусом? — засмеялся офицер. — Не надо. Уху, блины и водку!
Хорошо, когда ты молод, здоров, материально обеспечен, когда ты холост, свободен и тебе не нужно думать о завтрашнем дне! Несвитаев после ресторации, довольный, шагал по Нахимовскому проспекту. Служит он прекрасно, служба интересная — не канцелярская какая-нибудь, а подводная, героическая, — с матросами ладит, с офицерами тоже, через неделю испытает — впервой в мире! — свое устройство, он готов обнять весь мир, солнцем полна голова и... ушица отменная у Ветцеля, славно «попостился»! Конечно, если уж честно, порою он тяготится военной службой, не создан он для нее. Но все равно, жизнь прекрасна!
Он шел, улыбаясь, и чуть не натолкнулся на девушку в смушковой шапочке с вуалеткой.
— Хотите, я сделаю вам электрический сон? — сказала та с легкой хрипотцой.
— В другой раз, ладно? — стараясь не огорчить ее отказом, ответил он мягко.
— Фи, какой некомильфотный поручишка! — И добавила нецензурное слово.
«А я-то думал, Севастополь — город необычный», — огорчился Несвитаев.
Он увидел ее неожиданно. Она вышла из магазина Эрихса — стройная, худая, в длинном узком пальто из нежно-сиреневого пье-де-паона. Поручик остановился, как споткнулся. Она глянула на него из-под опушки длинных ресниц русалочьими глазами внимательно, заинтересованно вроде бы, но тут же глаза ее потухли, оледенели, поскользнулись на серебряном инее инженерных погон. Она пересекла улицу и скрылась в дверях кондитерской Мисинского. Он не посмел пойти следом.
