— Эх, Алексей Николаевич, вы многого не ведаете. Когда подавили тут, в Севастополе, восстание — знаете, сколько властями крови было пущено? Намного превыше той, что в ноябре пролилась с обеих сторон. Страшно было на то смотреть. Вот тогда-то многие рабочие в эсеры подались. Чтобы за кровь товарищей отомстить, значит.
— Выходит, ты оправдываешь эсеров?
— Нет, не оправдываю. Я и Степе говорил, что одним страхом жизнь не повернешь. Ни бомбой, ни истерикой народ не подымешь. Другое надо...
— А что — другое?
— Откуда мне знать, — в глазах Бордюгова явная усмешка, — я не бог, а всего лишь, сами говорите, апостол.
— Павел, а ты к какой партии принадлежишь?
— Ча-аво? — матрос очень старательно оглупил глаза. — Мотористы мы. И вестовые его благородия поручика Несвитаева! И очень стараемся служить без всяких претензиев. Али не так, вашьбродь?
— Ну хватит паясничать! — озлился Несвитаев. — М-да... штучка ты, апостол Павел.
Офицеры постоянно подшучивали над Несвитаевым: схимник-сидень.
— Если вы, Алексис, променяв прекрасный пол на дурацкую трубу, которую изобретаете, рассчитываете на оной трубе въехать в рай, то помните, — язвил Аквилонов, — после того как бог с сатаной, порвав дипломатические отношения, четко поделили сферы своих влияний, и сатанаил перетащил в свое ведомство все грехи и соблазны — в раю стало ох как скучно!
— Да я — в католическое чистилище, пожалуй, поначалу, — улыбался инженер, — а там посмотрим, налево иль направо.
— Ну, ну.
Аквилонов садился за пианино, напевал насмешливо:
— Господа, — гудел Борщагин, — а не махнуть ли нам вечерком к мадам Рекамье?
— Как так можно, Наполеон Савватеевич, — смеялся Несвитаев, — а как же Тверь? А как же распрекрасная невеста ваша, Гликерия Спиридоновна, которая, по вашим словам, возжигает?
— Алексис! — кричал неугомонный Аквилонов. — Запомни: мужчина — светильник, женщина — спичка, которая светильник возжигает, но нельзя же всю жизнь возжигаться от одной спички! Едем, господа, едем к мадам Рекамье! И берем с собой Несвитаева и отца Артемия!
Он вскочил на стул и выбросил вперед правую руку:
— Да здравствуют бордельезы — эти алтари противоскучия! Хочу — и в мирре смрадной ясно видеть, и, лик узнав, что в ликах скрыт внезапным холодом обидеть нагих блудниц воскресший стыд!
Несвитаев не обижался на офицеров, знал, за ерничеством, за внешней бравадой, за гусарством — толковые, преданные подводному делу специалисты, неплохие товарищи и, главное, думающие люди. Вон Мантьев — усовершенствовал перископ Герца, Подгорный переделал минные аппараты системы Леснера, Сережа Кукель пишет учебник для электриков-подводников, даже беспечный Аквилонов прекрасно знает минное дело, а когда остается один, извлекает из пианино не канкан, но романсы Гурилева, Булахова, Донаурова. Ну а что касается вольности поведения, что ж, проблемы пола разрешаются нынче запросто — по Арцыбашеву и Вербицкой. К тому же, как говаривал отец Несвитаева, радости жизни природа отпускает молодости в кредит, за них в старости человек расплачивается болезнями — с процентами! Несвитаев не принимал участия в похождениях своих товарищей, может быть, потому, что занят был постоянно чем-то.
Но однажды, в воскресенье, наконец решил отправиться в город. Один.
— Алексис, помни, — напутствовал его на дорогу Аквилонов, — в Севастополе около двух тысяч торговых заведений, но единственное, где с нами всегда расплачиваются за наши деньги сполна — бордель. Приличных здесь из шести — два. У мадам Акуловой девочек зовут выспренне: Галла, Изотта, Мирра, Виша; у мадам Рекамье — на библейский лад: Суламифь, Юдифь, Вирсавия, Ависсага... Алеша! — кричал он уже вдогонку Несвитаеву. — Превыспренность — это для грубых пехотинцев, нас флотских, должно влечь божественное...
Не повезло Несвитаеву: стоял великий пост, город выглядел полусонным, редкие прохожие с постными лицами спешили по своим делам.
А зима уже прошла, небо сияло удивительно чистой южной синевой, ощутимо пригревало солнце. «Ну хоть с городом познакомлюсь», — решил поручик.
А город — красивый, чистый современный город из белого камня — и состоял-то (таким было первое впечатление Несвитаева) из трех главных улиц, окаймлявших подошву престижного городского холма, на котором, брезгливо поджав лапки, расположилось все белокостное, голубокррвное, элитное.
Инженер не без интереса, но довольно быстро, обошел треугольник улиц. Кинематографы — их было два — по случаю поста были, конечно, закрыты, сорванные афиши свидетельствовали, что тут недавно демонстрировался живой иллюзион «Поцелуй Мей Ирвин и Джона Раиса». Дворянское собрание приглашало всех желающих (до событий 1905 года могло ли быть такое — «всех»?) за полтинник посетить лекцию коллежского асессора Плищенко: «Женщина — с биологической точки зрения. С показом интересных туманных картинок».
