После душного кубрика легко и хорошо дышалось на воле воздухом, крепко пахнущим морем и свежеспиленной сосной.
По пути в каюту Несвитаев свернул в кабельный коридор, проверить, отмаркированы ли электриками зарядные концы, как он велел. Дверь из коридора в генераторную была почему-то отдраена, за ней горел свет и слышались приглушенные голоса. Инженер шагнул было туда, но остановился, услышав свою фамилию. Говорили двое, одного он сразу узнал — Бордюгов, второй голос — низкий, с хрипотцой — был знакомый, но поручик не мог вспомнить, его обладателя. «Какого черта им ночью здесь делать? Я настрого запретил заходить сюда без дела. Турну-ка я их. Но почему они меня вспомнили?»
Он становился в нерешительности. Те замолчали. Взжигнуло кресало о кремень, и после смачных причмокиваний в коридор потянуло такой лютой махорочной крепостью, от которой враз мрет все живое, кроме разве что русского мужика да корабельного таракана. «Вот мерзавцы, курят в генераторной!» — ужаснулся инженер. И тут он услышал та-кое...
— Нет, Дема, — сказал Бордюгов, — вы, эсеры, все упрощаете. Офицер офицеру рознь. Вот взять к примеру Алексея Несвитаева...
«Как это он, морда, меня еще Алешкой не называет!» — усмехнулся поручик.
— Брось, Пашка! Вспомни, как он тебя порой кроет. Шкура он! — зло сказал второй и сплюнул.
Несвитаев теперь узнал в нем машинного матроса первой статьи Скибу, угрюмого надзирателя генераторной.
— Да нет же, это у него редко бывает, — заступился за своего начальника вестовой, — потому как много дерьма еще в его офицерской башке. (При этих словах Несвитаев поперхнулся). А так он мужик что надо. И честный, главное. Вот и Митрохин со мной полностью согла...
— Да пошли вы оба со своим Митрохой знаешь куда! Бабы вы! Социал-демократы!
— Не горячись, Дема.
— Амба! Я спать пошел! Мне сил надо для настоящего дела набираться. А вы с Митрохой катитесь... брошюрки свои слюнявить!
Несвитаев отскочил в коридор, влетел в свою каюту и в великом смятении присел на койку... Что делать дальше? Доложить обо всем начальству — как это положено по уставу? Вызвать к себе Бордюгова для объяснений? И сказать, что... что сказать? — что все слышал? Какой позор — офицер подслушивает! Или оставить все так? Но... А пошло оно все к чертовой матери! Он всем чужой! Чужой этим секс-снобам из кают-компании, чужой опившемуся попу, чужой этой матросне. Чужой! Изгой!
Он смахнул со стола Сологубовы «Навьи чары», вышиб ногой из-под койки жбан со спиртом и трахнул о столешницу оловянной кружкой: вот панацея для изгоев!
Через полчаса он уже погружался в нирвану. Глянул в зеркало. Бессмысленная пьяная ухмылка казалась ему сейчас мудрой улыбкой Будды.
Нет лучше способа выйти из душевного кризиса, как отдаться без остатка работе. Работа — это, пожалуй, единственный выход из морального тупика.
Несвитаев постиг это не сразу. Поначалу попытался было просто увильнуть, уйти от разрешения вопросов, которые сам понаставил перед собой и от которых уйти все равно невозможно. Он решил... сбежать в отпуск. Скрыться в задебренной лесами Новгородчине от совести своей.
Белкин, когда Несвитаев принес рапорт об отпуске, долго изумленно глядел на инженера, потрогал ладонью его лоб и, очевидно убедившись, что поручик здоров, свирепо зашевелил усами и стал орать на него:
— А, может, не в Новгород, в Париж вас отпустить? Всю весну насквозь мартовским котом прогонял где-то по чердакам! Всю работу профукал! «Судака» развалил, «Карася» утопил — и в отпуск? Вот тебе! — остервенело сунул под нос Несвитаеву очень обидную фигу. — Работать надо, понял? Работать! А не царапины на душе зализывать!.. Что-о?! Раны? Раны — это когда родине твоей, России, плохо, понял? А у тебя не раны на душе, не царапины даже — прыщи! Негодяй! Противно на тебя глядеть! Говорить с тобой не желаю!
А в заключение еще очень круто выругался.
Дрожа от обиды — это же надо: все грехи на одного свалил, Несвитаев бросился на «Судак», распушил экипаж за медленный ремонт, затем на «Карась» — там тоже заставил людей вертеться, потом на завод, оттуда опять на лодки, — и заработал, закрутился сам, тормоша других, заставляя их трудиться с полной отдачей.
Работал так день, второй, неделю — пока не вошел в привычную колею напряженного, добросовестного труда, к которому был приучен отцом с детства. Белкин, глядя на него, только похохатывал:
— Ну, что я говорил! Человек работает по принципу пульверизатора: на него давят, из него брызжет. По местам стоять к всплытию!
Уже через пять дней залитое водой электрооборудование на «Карасе» было отремонтировано, еще через неделю заработал новый бензомотор на «Судаке», и обе субмарины пошли нырять в море. А тут еще Несвитаева осенила идея: надо какое-то устройство на лодках придумать, которое в случае аварии всплывало бы на поверхность, указывало место нахождения аварийной лодки.
