И странно: бессонница куда-то исчезла, поручик спал ночами крепко, без сновидений, его отощавшее за весну тело требовало пищи, под одобрительные шутки офицеров он требовал за обедом вторую порцию борща, через несколько дней на щеках заиграл здоровый румянец.
— Ну что, Алеша! — Белкин весело хватил ладонью Несвитаева меж лопаток. — Как я тебя десексуализировал! Слюнтяй ты, однако. Из-за бабы так рассклизнуть! Уясни хрестоматийное. Все женщины делятся на две категории: женщины с большой буквы — их большинство, надо быть справедливым, и — на постельные принадлежности. Тебе, брат, не повезло, вляпался во вторую категорию.
— Ты уж слишком, Николай Михайлович, все упрощаешь.
...Кроме механизмов, на подводных лодках были еще люди, которые этими механизмами владели. Матросы.
Все офицеры отряда по распоряжению Белкина должны были поочередно проводить с матросами так называемые тематические беседы. Офицеры стремились подобрать к этим беседам интересный материал, но почему-то подводники предпочитали задавать вопросы в основном Несвитаеву. Он честно старался отвечать на них, искренне. Однажды он зашел в матросскую столовую, где вел такую беседу Аквилонов. Лейтенант говорил красиво:
— Статья девятая «Основного закона Российской империи» гласит: «Государь император утверждают все законы и без Их утверждения ни один закон не может иметь своего свершения». Салюс популе-супреме лекс есто, — говорил Цицерон. Благо народа да будет высшим законом!.. Митрохин, сурло конопатое, а ну, повтори!
— Салют, папуля! Сопрело тесто! — без запинки выпалил тот.
— Эх, Митроха-вульгарис, Митроха-вульгарис, — огорчился Аквилонов, — о высших человеческих идеалах идет речь. А ты про тесто.
Но Несвитаев теперь уже знал: Митрохин с Бордюговым подобны айсбергам, Аквилонову видна лишь надводная, малая их часть, тогда как он, Несвитаев, смутно угадывает их глубинную суть.
Вопросы инженеру, когда он проводил беседы, задавались самые разные, но все они, как правило, сводились к одному.
— Ваше благородие, намедни лейтенант Власьев рассказывали нам про Александра Македонского, как он в стеклянном шаре на дно морское опускался. Энто, конечно, интересно. А вот, скажите нам, при том самом Македонском у крестьян была земля?
— Какая же земля? — отвечает Несвитаев. — Рабство тогда было.
— А что такое рабство? Это как у нас? — с невинным видом подкидывает сбоку вопрос Митрохин.
— У нас не рабство, — терпеливо разъясняет инженер, — у нас в России свободная... неограниченная...
— Неограниченная монархия, да? — тут же нахально подсказывает Митрохин.
— А правда ли, — спрашивал другой матрос, — что Наполеон землю раздавал не только своим крестьянам, но и крестьянам других народов, которых он завоевывал?
Земля. Все они говорили и спрашивали про землю. Это, пожалуй, было главным, что по-настоящему интересовало матросов.
Однажды Алексей изучал с ними новый устав. «Матрос — слуга государя и родины, защитник их от врагов. Врагами государя могут быть не только иноземцы, но и свои люди, не исполняющие законов и идущие против властей. Делай все, что прикажет начальник, а если против государя — не делай. Приказ исполняй быстро и точно». Он глянул на дремлющего за столом Скибу.
— Понял, Скиба? Быстро и точно — а не как ты, увалень.
Матрос поднялся и невозмутимо сказал:
— Это все потому, как я дюже обмозговываю все приказы. — Поди разберись — против али не против царя-батюшки те ваши приказы. — И, помолчав, добавил:
— А ежели приказы надлежит выполнять, почему тогда министры не шибко выполняют приказ государя нашего — отдать землю народу?
— Во-первых, Скиба, его величество такого приказа не отдавал, во-вторых...
— Ха! Дождешься от царя! Держи карман шире! — тут же встрял Митрохин.
Несвитаев смутился.
— Прекратить разговорчики! — не очень уверенно прикрикнул он и спрятался за 947-ю статью нового устава внутренней службы: — «Всем военнослужащим вообще воспрещается публичное произнесение речей и суждений политического содержания». Понятно?
И тут же напоролся на насмешливый взгляд своего вестового Бордюгова.
Непросто было честному, думающему офицеру с этими матросами.
И были у Несвитаева еще книги. Он искренне теперь удивлялся, как мог почти два месяца обходиться без них. То чтиво, которым пичкала его Кира Леопольдовна, было, конечно, не литературой. Порнография — это духовный наркотик, моральное извращение. А в основе любого извращения лежит немощь, ущербность. Алексей Несвитаев ни ущербным, ни немощным не был и потому, относительно легко сбросив с себя наркотический морок, с наслаждением погружался теперь снова в прекрасный мир литературы. Немитц, верный обещанию, будучи одним из семи членов комитета Морской библиотеки, познакомил его со старшим содержателем библиотеки Дмитрием Ивановичем Каллистовым. Тот с первого разговора, похоже, разобрался в сути инженер-механика:
