В уютном ресторане Киста они выбрали стол у окна с видом на Графскую пристань, и, покуда кельнер движениями рук, достойных кисти большого живописца, волшебно творил на столе роскошный натюрморт из серебра, хрусталя, тончайшего фарфора — с янтарным, агатовым, жемчужным, розовым, зеленым и пурпурным содержимым, Станислав Иванович попросил Алексея рассказать о себе. Слушал он внимательно, изредка задавая странные, казалось, вопросы, например, о привычках отца Несвитаева, и, когда Алексей затруднялся с ответом, сам же отвечал на них и отвечал, к его удивлению, очень правильно.
— Да откуда вы знаете про моего отца, Станислав Иванович?
— А разве то, что я сказал, неверно?
— Верно, — дивился поручик.
— Он у меня причастен к тайнам звезд, — торжественно прошептала Липа.
Она была счастлива и сияющими глазами смотрела на обоих мужчин.
Станислав Иванович поднял бокал с шампанским.
— За вас, юные! За то, чтобы ваши три духовные субстанции — чувство, разум и совесть — были незамутненными, чистыми и, толико возможно, пребывали в гармонии, чтобы они как можно реже вступали друг с другом в противоречие, не говоря уже о конфликте. Это и есть счастье. За ваше счастье!
Алексей чувствовал себя легко и непринужденно в обществе этого человека. То, что произошло с ним накануне и сегодня утром, казалось ему нереальностью, нелепостью какой-то — об этом просто не хотелось думать. Он глядел сейчас на Липу и ее отца, как на давно знакомых, близких людей. Час назад познакомившись со Станиславом Ивановичем, он уже знал и понимал его — через свою Липу, ибо она была ключом к шифру его сути.
Липа и Алексей от души смеялись, когда Станислав Иванович, аппетитно расправившись с фирменным кистовским морским петухом, решительно приступил к макрели по-балаклавски — с томатами и миндальным молоком, при этом очень серьезно заметив, что рыба и человек всегда испытывают друг к другу взаимный гастрономический интерес.
— Отец, ты, кажется, стал неравнодушен ко всему этому? — показала Липа на стол.
— Я стал, Липочка, неравнодушен не только к этому, — вздохнул Станислав Иванович и лукаво повел бровью в глубину зала, — там, где я находился, не было таких красивых женщин. Что ж, еще Теренций рек: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».
Алексей вслед за Липой посмотрел в ту сторону, куда кивнул Станислав Иванович и... встретился взглядом с глазами Киры Леопольдовны. Холодными, насмешливыми, затуманенными и, как всегда, полуприкрытыми. С нею был некто длинногривый, с бритым лицом актера. Алексей поклонился, она не удостоила ответом, равнодушно повернулась к своему лохматому суперанту.
— Это моя знакомая, бывшая, — отважно пояснил Алексей, глядя в растерянное лицо Липы и понимая, что пропал.
Станислав Иванович, мигом постигший, похоже, щекотливость ситуации, с ловкостью опытного кормчего сразу повернул корабль беседы в сторону от неожиданно всплывшего прямо по курсу рифа сирен.
— Одна моя знакомая, говорите? Это напомнило о забавном курьезе, рассказанном мне в свое время Александром Ивановичем Куприным. Сидит он как-то, будучи уже известным писателем, на скамейке на Рождественском бульваре, в Белокаменной. Мимо проходит с двумя пожилыми дамами отставной штабс-капитан, много лет назад бывший его отделенным начальником в кадетском корпусе. Александр Иванович вежливо этак приподнимает котелок, здоровается с ним, тот важно кивает. «Кто это?» — спрашивает у штабс-капитана одна из старушек, по причине глухоты довольно громко. «Это? Да так, один мой бывший подчиненный».
Липа вымученно улыбнулась. Алексей деревянно рассмеялся, глядя ей в лицо.
— А как вы, Алексей Николаевич, относитесь к своей службе? — неожиданно спросил Станислав Иванович.
— Я... не желаю служить.
— Принципиально?
— Да.
— Вы пацифист?
— Н-нет, то есть, как вам объяснить. На этот вопрос трудно ответить коротко. Одним словом, — Алексей вздохнул, — все дело в мечте. Мечты бывают добрые и злые. Я имею в виду мечты общечеловеческие. Добрую мечту незачем прятать, закупоривать в стальную коробку, затаивать под водой — ей нужны крылья, воздух, солнце...
Алексей говорил сбивчиво, волновался, старался не глядеть в глубину зала, в сторону Киры Леопольдовны, но ничего не получалось — он видел сиреневую боковым зрением, он чувствовал ее тягостное здесь присутствие, просто физически ощущал гнетущие, тревожные флюиды, исходящие от нее, однако волновался не из-за этого даже: стыд, стыд перед Липой и ее отцом, которые, наверное, все понимали, и тревога за Липу, за ее душевный покой заставляли его сейчас волноваться. И речь его становилась все более сбивчивой.
— Злая мечта, — продолжал он, — тянет человека всегда вниз, добрая стремит вверх, к звездам. Из злой мечты вызрела идея подводной лодки. Добрая мечта подняла человека на крыльях аэроплана...
— Аэроплана, который, можете не сомневаться, очень скоро превратится в страшное оружие убийства, — с мягкой иронией перебил Станислав Иванович.
