Как-то я вышел из дома и, радостно засмотревшись на весеннее солнышко, ступил носком зимнего сапога в выемку на тротуаре. В результате падения на проезжую часть я получил разрыв связок правой ноги. Хирург районной поликлиники, в молодости работавший в военном госпитале в Ницце, вылечил меня, сделав несколько дорогих иностранных уколов прямо в ногу. Во второй раз я не стал ждать очереди, а просто заглянул к нему в кабинет и начал говорить по-французски. Никто меня, конечно, не остановил (к иностранцам у нас относятся с пиететом), и медсестра, которой в прошлый раз не было, вначале вообще не поняла, что происходит. Так я неоднократно проникал в его кабинет без очереди и по другим вопросам. Однажды помощь хирурга понадобилась моей жене, и я с нею передал ему записку на французском языке, чтобы он сразу понял, от кого она.
Впрочем, в последние десять лет, в Отрадном многое изменилось в лучшую сторону. Из окраины Москвы он превратился в оживлённый, вполне благоустроенный и культурный район.
Об общественных науках
Изучение общественных дисциплин начиналось с истории КПСС, где приходилось конспектировать однообразные, скучные работы Ленина. Только потом, когда я занялся историей СССР сталинского периода, я понял, что от этого предмета мне никуда не уйти.
— А что было потом с Зиновьевым и Каменевым? — спросил я двоюродную бабушку, поскольку об их судьбе в учебнике ничего не сообщалось.
— Их тоже расстреляли, — ответила она (мужа её, который находился на противоположной большевикам стороне, репрессировали, поэтому когда я однажды спросил её о красных, она назвала их обыкновенными бандитами).
Про тех же политических деятелей, с добавлением Троцкого, я спросил бабушку (деда-коммуниста расстреляли даже раньше его родственника, который когда-то возглавлял местное правительство, сотрудничавшее с Колчаком; обоих впоследствии реабилитировали).
— Я с ними всеми танцевала, — сказала она. — Умнейшие люди.
Основы научного атеизма читал мужчина с характерной фамилией Никонов, однако экзамен принимала симпатичная, но весьма суровая девушка (возможно, аспирантка), сидевшая на расстоянии от него, за отдельным столиком.
— Не говорите про анимизм, если ничего в нём не понимаете, — сказала она мне.
Затем я подошел к преподавателю, показал аккуратно написанные конспекты первоисточников, и он поставил мне «отлично».
Политэкономия была достаточно сложной наукой, недаром один из наших преподавателей арабского языка шутил:
— Мне бы не хотелось познакомиться с девушкой, которая понимает политэкономию.
Вопреки расхожему мнению, что умная женщина обычно представляет собой иссушённое наукой существо, обязательно в очках, политэкономию капитализма, а также экономику арабских стран нам читала просто красавица.
Потом были лекции по марксистско-ленинской эстетике, но студенты узнали, что по этому предмету не будет зачета и перестали ходить на занятия. В результате его убрали из расписания.
Научный коммунизм меня не заинтересовал, а вот марксистско-ленинскую философию, особенно диалектический материализм, я изучал с удовольствием. Тот же преподаватель арабского языка, любитель Гегеля (как позднее и я), часто говорил нам о так наз. гносеологической обработке. По его словам, она сводилась к следующему: чтобы познать какое-то явление, надо учитывать только самое главное, существенное, отбросив предварительно все частные случаи и исключения — камень в огород оппонентам, которые пытаются утопить в последних любую дискуссию (известная софистическая уловка «концентрация на частностях»).
К философии я неожиданно вернулся, работая в Управлении. Дело в том, что я параллельно преподавал арабский на трёхгодичных Высших курсах иностранных языков при Госкомитете по внешнеэкономическим связям. Поскольку некоторые женщины в нашем отделе очень ревниво относились к отлучкам на работе других сотрудников и чуть что бегали жаловаться в отдел кадров, мы с начальником придумали мне следующую маскировку: два утра я прикрывал, якобы, посещением со средней дочерью логопеда, а один вечер — занятиями в Университете марксизма-ленинизма при ЦДСА (в компартии я не состоял). До этого я ему говорил про аспирантуру ВКИМО СССР (бывшего Института военных переводчиков), к которой я собирался прикрепиться, поэтому он сказал:
— Заодно кандидатский минимум по философии сдашь.
Потом, когда я уже приступил к учебе, я узнал, что кандидатский минимум следует сдавать по принадлежности. В результате я отучился год, сдал ради тренировки диамат и вторично уехал в загранкомандировку в Сирию.
