Первое время возникли проблемы с младшей дочерью. Наш педиатр не смогла ничем помочь и даже стала говорить о том, чтобы из-за неё отправить семью обратно, в Москву. Зашли к местному детскому врачу, который принимал в своём кабинете, в соседнем доме. Он поставил диагноз «несварение желудка» и посоветовал провести обследование в частной клинике. Однажды мы с моим новым начальником были в Торгпредстве, и я случайно зашёл в комнату, где работало несколько человек, в том числе представитель «Медэкспорта», которого однажды мой предыдущий шеф взял с собой в командировку. Сидя за пустым столом напротив, я коротко рассказал ему о нашей проблеме. Он молча открыл металлический ящик письменного стола, вытащил из него коробочку с каким-то лекарством и, не вставая с места, перекинул её мне на стол. Это был гастромет, который продавался в сирийских аптеках. Именно он и помог младшей дочери. И тогда, окончательно успокоившись, я сказал своему новому начальнику:
— Вы находитесь в загранкомандировке, а мы здесь просто живём.
За несколько месяцев до окончательного расчёта жена с детьми уехала в Москву. Я не предпринимал никаких действий для продления срока пребывания в Сирии, между тем к Торгпреду стали подходить сотрудники экономического отдела, которые были заинтересованы в том, чтобы я продолжил свою работу.
— Нет, — сказал Торгпред очередному ходатаю, — на пятый год я его не стану продлевать, чтобы не создавать прецедента для других переводчиков.
В принципе даже положительное решение этого вопроса ничего бы не дало, потому что уехал я 11 сентября 1991 г. (срок окончания моей загранкомандировки удивительным образом совпал с датой завершения моего двухлетнего контракта с хозяином квартиры — 12 сентября), а с распадом СССР преподаватели русского языка вернулись домой. В последней год вообще всё менялось на глазах. Ослаб контроль за специалистами со стороны партийных и других органов. Ещё недавно заместитель Торгпреда по кадрам говорил на собрании про нежелательность «дружбы с сирийцами взасос», а теперь на всё это стали смотреть сквозь пальцы. Повсюду ощущался дух свободы. Мы с женой, надеясь на перемены к лучшему, легкомысленно проголосовали за распад Советского Союза. Один из членов очередной делегации сказал мне:
— Сейчас надо быть в Москве. Это лучше, чем переводить здесь всяких дураков.
Что касается арабского языка, то я настолько погрузился в него, что стал ощущать себя частью местного населения. Я загорел, и моя славянская внешность уже не так бросалась в глаза. Ко мне подходили люди и спрашивали дорогу, не видя во мне иностранца. Я каждый день смотрел новые фильмы, благо кинотеатров в центре Дамаска было очень много. Идя домой, покупал гамбургер и ел его, запивая натуральным апельсиновым соком, который выжимали прямо у меня на глазах. Ходил платить за воду, свет и телефон, выстаивая в очереди вместе с женщинами в хиджабах. Смотрел книги на арабском в магазинах, получал в химчистке вещи, которые выдавали без какой-либо квитанции. Со мной заговаривали лавочники, спрашивая о том, что происходит в Советском Союзе. По телефону постоянно звонили какие-то дамы, разыскивая отца арендодателя, который работал гинекологом. Я отвечал, причём не всегда вежливо, а эти женщины как будто не понимали, что говорят с иностранцем. Я действительно здесь жил. Недаром, вспоминая с женой Сирию, мы говорим, что она была для нас второй Родиной.
Лишённые детства
Одна сотрудница жены переехала после развода с мужем в сырой, тесной барак с многочисленными соседями и удобствами во дворе. Народ здесь попался простой, деревенский. По праздникам и в дни зарплаты все собирались на большой кухне, за общим столом, много пили и горланили песни. Она же жила особняком и не принимала участия в этих гулянках. Соседи недолюбливали её: им казалось, что она просто презирает их. Однако открыто свою неприязнь к ней показывала лишь одинокая двадцатипятилетняя девушка, которая с первого дня невзлюбила её — они постоянно ругались друг с другом. Однажды женщина купила себе ко дню рождения красивое платье, и та вдруг совсем перестала с ней разговаривать. Через неделю, вернувшись с дочерью из городской бани, она распахнула дверь комнаты и увидела на полу своё платье, безжалостно изрезанное ножницами.
Дверь в их комнату была заперта только, когда женщина работала в вечернюю смену: она боялась, что маленькая дочь Ирина может выйти одна на улицу и заблудиться. В такие дни девочка часами сидела у окна и смотрела на детей, которые весело играли во дворе, искрящийся под светом фонарей снег и пустые окна растущих на глазах высотных домов. Однажды её с улицы окликнул дворник, дядя Лёня. Она открыла ему форточку.
— Ну что, грустишь? — спросил он. — Гулять хочется?
— Да, очень, но я не могу: меня мама закрыла, — сказала Ирина, с надеждой посмотрев на его доброе морщинистое лицо и покрытую инеем длинную бороду.
— А хочешь, я тебя вытащу на улицу через форточку? — предложил он, и девочка согласилась, но с одним условием, что он поможет её влезть обратно до прихода матери.
