У меня перехватывает дыхание. Я даже не представляла, в каком напряжении была в последние дни, но сейчас воображаемые наручники будто спали у меня с рук. Кажется, меня сняли с крючка – по крайней мере, пока. Кем бы ни была эта Хёрд, она купила мне немного времени. И я намерена использовать его по полной.
– Она здесь?
– Кто?
– Хёрд.
– Да, ее допрашивают, – кивает Нур.
– Могу я ее видеть? – Я хочу узнать, почему Джоанна так со мной поступила. Мне нужен момент истины, катарсис, о котором любила разглагольствовать эта самозванка.
– Совершенно исключено, – решительно качает головой Нур и протягивает мне руку на прощание. Пальцы длинные и холодные, с мягкой кожей, но пожатие на удивление твердое. – Мы свяжемся с вами, Сара, как только что-нибудь выясним. Никуда не уезжайте, хорошо?
Она удаляется по коридору, кивнув по дороге встречному полицейскому в форме. Роулинсону поручено проводить меня к выходу. Жестом велев мне идти впереди, здоровяк маячит у меня за плечом всю дорогу до приемной.
– Тут такое дело с этой Нур… – говорит он, только что не наваливаясь на меня, чтобы открыть дверь ключом-картой. – По всем политкорректным статьям подходит, вот ее и продвигают. Имидж и все прочее. Плюс степень у нее по психологии и еще по чему-то, вот и считает себя долбаным Шерлоком Холмсом. На самом-то деле все решается там, наверху. – Он указывает пальцем в потолок. – А оттуда спускается такое мнение, что пора уже кого-то арестовать, особенно учитывая внимание к делу прессы.
Роулинсон раскрывает дверь, за которой оказывается приемная, и смотрит на меня с нехорошей улыбкой.
– Нур, конечно, умна, но еще совсем зеленая. Босс не позволит ей долго играть в детектива – он ее уже предупреждал. Скоро он снимет трубку и сделает звонок. На вашем месте я бросил бы все эти бредни и задумался о сотрудничестве со следствием. В суде для вас так будет гораздо лучше.
С мерзкой ухмылкой он жестом указывает мне на выход.
– Как вам уже сказали, никуда не уезжайте.
Дверь захлопывается у меня за спиной. Я стою снаружи, вдыхая свежий воздух. На лице мелкие капли мороси.
Все вдруг изменилось. Моя картина мира рассыпалась, как на полотнах сюрреалистов. Или, наоборот, я наконец начала видеть вещи такими, как есть? Еще утром я думала, что не могу доверять своему мозгу. Оказалось – родной сестре.
До дома я дохожу примерно за час. Увидев у калитки букеты и прочее, останавливаюсь. Свечки догорели, цветы в целлофановой упаковке увяли и пожухли, плюшевый мишка с красным сердечком в лапах безвольно осел от сырости. Я замечаю фотографию в рамке, под которой кто-то – скорее всего, Алан – написал: «Справедливости для Джоанны» и номер горячей линии полиции. Я смотрю на лицо – голубые глаза, ямочки на щеках, волосы, искусно мелированные, чтобы скрыть седину, – и понимаю, что совсем не знала сестру. Раньше мне казалось немыслимым, чтобы кто-то захотел убить ее, такую любящую и верную долгу, теперь я уже не так уверена. Собрав в охапку цветы, я выбрасываю их в мусорный бак. Приходится повторить это трижды, прежде чем на тротуаре ничего не остается. На секунду я замираю, глядя на желтые розы Саймона, на открытку с простыми словами «Я всегда буду тебя помнить». Знал ли он настоящую Джоанну? Знал ли ее хоть кто-нибудь?
Дом погружен во тьму. Он словно как-то изменился с сегодняшнего утра, когда я ушла в банк. Теперь это мрачное, зловещее место, где человек, с которым я жила, строил против меня интриги, смеялся надо мной за глаза, пользовался моей беспомощностью. Войдя внутрь и закрыв дверь, я вслушиваюсь. Какая тишина… По дороге проезжает машина, покрышки шуршат по мокрому асфальту. В глубине душе вдруг слабо шевелится, как обитатель темного мутного пруда, нечто давно забытое, таящееся на дне памяти. Я замираю, пытаясь разобрать детали… увы, воспоминание похоронено слишком надежно. Удается уловить лишь неясные очертания, всплывший на поверхность пузырек: какой-то мужчина целует меня в пустом полутемном коридоре, освещенном горящим снаружи фонарем, и затем шум подъезжающей машины. Потом картинка рассеивается, и я, как ни стараюсь, не могу ничего вернуть. Застываю безгласным призраком у двери собственного дома, который не ощущаю больше своим. Здесь творилось дурное, здесь лгали и шепотом пересказывали чужие тайны, только притворяясь, что все в полном порядке.
Пора что-то менять. Я с отвращением морщусь, увидев вдруг, как живу в последнее время – сплю на диване, питаюсь печеньем с вином, грязную одежду просто сваливаю в кучу. Сгребя ее, я забрасываю вещи в стиральную машину, а сама поднимаюсь в ванную. Снизу доносится стук в заднюю дверь – наверняка на свет в окне прилетел, как мотылек, Алан. Может, он тоже знал про аферу с Занте Хёрд? Вряд ли, сомневаюсь, что Джоанна доверила бы ему такую тайну. Сестра всегда его недолюбливала, здоровалась и то сквозь зубы.
