Все вроде бы наладилось, говорила она, но насчет твоего отца нет уверенности — сейчас милостиво дали временное послабление, но, случись что, затянут гайки в разы сильнее. Раньше тоже принимали подобные меры, но не проходило и нескольких лет, как все возвращалось на круги своя.
Догадавшись, что все сказанные слова были сняты ею с языка бездельника-сожителя, я вдруг схватил ее за горло. В порыве внезапного гнева я схватил ее за горло, поняв, что никакие грозные слова не возымеют на нее действия. И тут произошло нечто странное. Ее лицо, искаженное болью, постепенно начало походить на то, которое я видел в детстве в осколке зеркала, и вдруг вспомнил отчетливее, чем когда бы то ни было. Осознав это, я испытал неуемное любопытство, и никак не мог разжать руки, сомкнувшиеся на горле жены. Неужели это было то самое лицо — мне хотелось до конца убедиться, что воспоминания, от которых я отказался, сочтя детскими фантазиями, имели отношение к действительности.
Меня охватила странная дрожь: лицо жены с каждой секундой становилось все больше похоже на то, которое я видел в осколке более двадцати лет назад. И когда сходство стало очевидным, я, наконец, разжал руки, но в теле жены уже не было признаков жизни. Я говорю правду, у меня просто не имелось времени на умысел, о котором вы спрашиваете…
Порядок дальнейших перемещений, или, как вы это называете, маршрут бегства, почти не сохранился у меня в памяти. Я, подобно мотыльку, летел прямо на свет воспоминаний, вспыхнувших со смертью жены. Когда выяснилось, что некоторые воспоминания, от которых я отказался без особого сопротивления, имели отношение к действительности, другие воспоминания, от которых я в страхе или смятении вынужден был отказаться, превозмогая боль, отречься, вдруг навалились на меня всей тяжестью, требуя доказательств своей подлинности. Я с раскаянием вспомнил, что моя жизнь приобрела жалкий и печальный оборот именно после того, как я отрекся от истины, — и счел, что это-то и заставило меня сыграть свою роль в жизненной драме, окончившейся таким жутким актом, как убийство. Вернуть в положенное русло мою потекшую как не надо жизнь можно было, лишь найдя утраченную истину и начав все сначала, — обжигаемый горячими вспышками воспоминаний, я вынес это единственно возможное заключение. Не знаю, сможете ли вы меня понять…
Я умудрился восстановить спокойствие только через пять-шесть часов после того, как вышел из комнаты, в которой оставил лежавшую, словно спавшую, жену. За это время я успел выбраться из Сеула и сесть в городке А. на последний автобус, заезжавший в наше село. Хотел увидеть двоюродного брата, который заставил меня отступиться от наибольшего числа воспоминаний. В автобусе я внимательно огляделся. Не из желания убедиться в отсутствии преследователей, а из опасения, что кто-нибудь не ровен час узнает меня, и на моем пути к брату возникнут препятствия.
В наполовину заполненном, словно вовсе и не последнем, автобусе были знакомые, но они, со своей стороны, меня не узнали. Ведь прошло больше двадцати лет.
Вздохнув с облегчением, я направился к свободному месту и тут заприметил женщину средних лет, пристально смотревшую на меня из дальнего угла автобуса. Несмотря на городской прикид и хороший макияж, я сразу узнал ее. Это была, пусть и изменившаяся, девчонка, у которой, как я в детстве видел, прокаженный выжрал печень.
Она относилась к тем, с кем мне непременно нужно было хоть раз да встретиться для восстановления своих воспоминаний, поэтому я прямиком направился в ее сторону. Однако, как только я приблизился к ней, она в растерянности спешно уставилась в окно. Ее вид словно говорил, мол, я вас вообще не знаю и давеча пристально смотрела совершенно не нарочно.
— Здравствуйте! Давненько не виделись!
Несмотря на ее поведение, я плюхнулся на соседнее место и поприветствовал ее. Она, передернувшись, изобразила удивление:
— Я вас знаю?
— Вас ведь зовут Ынним? Вы жили в нижнем селе…
— Пусть так, но я вас не помню.
Даже из ее речи исчез местный акцент. Но я еще поднажал, и она нехотя сделала вид, что, наконец, узнала меня. Как раз когда я в раздражении собирался завести разговор о прокаженном, она, очевидно, чтобы сломить мой дух, подпустила фамильярности.
— Где вы теперь живете?
— Где может жить женщина?! Там, где живет ее муж!
— А чего едете в Сонха?
— Узнала, что мать находится при смерти. Так чем ты сейчас занимаешься? Я знаю, что ты давно уехал из села…
Она невозмутимо расспрашивала о моих делах тоном слишком спокойным для дочери, едущей проводить мать в последний путь. Я съежился было от нахлынувших воспоминаний о суровом выражении лица дюжей старухи и остром серпе, но, кое-как собравшись с духом, спросил:
— Она тоже относится к тем, с кем мне непременно нужно встретиться. Неужели уже поздно?
— О чем ты? Что у тебя за дело к моей матери? — спросила она, глядя на меня откровенно предостерегающе.
— Она лишила меня ценных воспоминаний. Я должен их вернуть…
— Да о чем ты? Воспоминаний его лишили. Каких еще воспоминаний?
