…Мы полагаемся не столько на боевую подготовку и военные хитрости, сколько на присущую нам отвагу в открытых действиях. Что касается воспитания, то противники наши еще с детства закаляются в мужестве тяжелыми упражнениями, мы же ведем непринужденный образ жизни и тем не менее с неменьшей отвагой идем на борьбу с равносильным противником.
…Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом.
…Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных.
…Говоря коротко, я утверждаю, что все наше государство — центр просвещения Эллады; каждый человек может, мне кажется, приспособиться у нас к многочисленным родам деятельности и, выполняя свое дело с изяществом и ловкостью, всего лучше может добиться для себя независимого положения.
…Действительно, из нынешних государств только одно наше выдерживает испытание, чтобы стать выше толков о нем; только одно наше государство не возбуждает негодования в нападающих на него неприятелях в случае поражения их такими людьми (как мы), не вызывает упрека в подчиненных, что они будто бы покоряются людям, не достойным владычествовать»[27].
И тут, накануне полномасштабного вооруженного конфликта, полис Атерта вступил в период психологического противостояния между сторонниками и противниками Тираната. Обе стороны, открыто на улицах и площади либо тайно, в переулках и за закрытыми дверями, распространяли угодные им слухи и отстаивали свои убеждения.
Интересно было наблюдать за предводителями стороны, выступавшей против Тираната. Как уже было сказано, именно Софикл, всю жизнь учившийся и прошедший через годы упражнений ума, стал первым, кто усомнился в режиме Тираната, но он являлся всего лишь мыслителем и созерцателем, и ему было не по силам возглавить большое государство. Духовными лидерами первого бунта стали двое разбуженных возгласом Софикла: оказавшийся не у дел политик и неудачливый поэт-трагик. Обоими двигали эмоции, а не рацио, и в этом они не отличались от подстрекателей, появившихся в первый же день.
Но стоило беспорядкам разрастись и принять неопределенный характер, как тут же обозначилась возможность реформирования политической системы Атерты или даже падения Тираната и у протеста появились новые сторонники.
Один из них не уступал Софиклу в образованности и уме, но, в отличие от него, был вполне способен вести за собой людей. Идеология сопротивления, впоследствии напрочь разбившая идеологию заискивания перед Тиранатом, была выстроена им весьма искусно. Но и среди новых сторонников не было согласия насчет участия в бунте. Хотя все они отталкивались от одной и той же рациональной идеи, одни придерживались ее до конца, а другие были захвачены идеализмом и эмоциями.
Те, кто сохранял рациональное отношение к мятежу, хорошо понимали, что граждане Атерты еще не достигли такой степени зрелости суждений, чтобы самим определять политические идеалы и следовать им. Они знали, что даже успешное развитие мятежа приведет в результате не к фундаментальным преобразованиям, которые приблизят граждан к идеалу, а только к изменению аппарата власти и смене правителя. А еще они знали, что, даже внедрившись в правящие круги, не смогут верховодить полноценно, поскольку их управленческие способности ограниченны. Поэтому они установили контакт с неким честолюбцем, предполагаемым кандидатом для замещения поста Тираната после его падения, и ушли в тень. Для них мятеж был лишь хорошей возможностью повысить собственный статус.
Те, кого захватили эмоции, были в некотором смысле не столь глупы, сколь наивны. Они тоже понимали, что сознание граждан Атерты еще не обладает зрелостью, но верили в то, что после мятежа под их руководством некая зрелость будет достигнута. Они мечтали, что идеальная политическая система, которую они собирались внедрить в дотоле не видывавшей ничего подобного Атерте, впоследствии будет принята во всем греческом мире. Но в итоге роль этих охваченных страстью представителей толпы свелась к защите вышеупомянутых рационалистов от сторонников Тираната.
Утверждать, что при каждой политической трансформации интеллектуалы делятся на эти две категории, было бы поспешно и безосновательно, и, конечно, в истории известны лидеры, в ком холодная расчетливость и организационные таланты совмещались с самоотверженностью, — они приносили победу своему народу и покрывали себя славой. Но мыслители Атерты являли собой более распространенный образчик — тот, что вовлекает в борьбу граждан, заведомо зная, что те еще не доросли до демократии.
