Все больше немцев, уразумев, что все бегущие по полю, как бы они не виляли из стороны в сторону, рискуют рано или поздно нарваться на пулю или быть намотанными на гусеницы, тоже останавливались и поднимали руки. Некоторые подтягивались к чинно капитулирующей группе обер-фельдфебеля. В беде человек чувствует себя хоть немного спокойнее, когда он не один. Постепенно смолкали выстрелы. Окруженные тремя грозными танками и редкими цепочками русской пехоты выжившие немцы, в конце концов, прекратили всякое сопротивление. До села живыми все равно не добежать, да и на окраине его появились то ли русские, то ли румыны; с танками не поспоришь, даже гусеницу им гранатой не разорвешь — скорее сам кровавым фаршем по земле размажешься. Чего суетиться? И в плену, говорят, жить можно…
Когда с подъехавшего сзади русского танка на землю соскочили в обе стороны автоматчики, перед ними спокойно стояла тесно сгрудившаяся понурая толпа солдат в чужих пропотелых и замызганных мундирах. Впереди немцев, подобрав брошенное вражеское оружие, со значимым видом прохаживались их бывшие пленники во все еще распоясанных красноармейских гимнастерках.
— Командир гаубичной батареи капитан Долгарев, — вышел навстречу пехотному лейтенанту офицер с не очень аккуратно забинтованной головой.
— Лейтенант Зайцев, — ответно козырнул десантник. — Ну как, с жизнью попрощаться успели?
— Было дело, — кивнул Долгарев. — И не раз за сегодня. Спасибо, славяне, что выручили.
— Всегда, пожалуйста. Но, если бы не ваши бойцы, товарищ капитан, мы бы просто расхренячили всю эту улепетывающую колонну из пушек и пулеметов, а оставшихся, размазали бы по земле гусеницами. Поневоле, не подозревая этого, вместе с вами.
— Мои бойцы? С вами мои бойцы?
— Сзади бегут (Зайцев махнул за спину большим пальцем). За пылью пока не видно. Младший лейтенант ими командует. Фамилию не запомнил. На вашу похожа. И бугай сержант с медалью «За отвагу» ему помогает.
— Доротов?
— Во, во. Доротов. Очень переживал, чтобы вас немцы не пристрелили, да и мы не зацепили. А что тут у вас вообще произошло? Точно мы не разобрали. Немцы друг в дружку стреляли, что ли?
— Стреляли, — подтвердил комбат, повернувшись в сторону немцев. — Если бы не вон тот фашист (показал рукой на обер-фельдфебеля), нас бы просто перебили, как и приказывал их офицер. А тот ганс нас почему-то спас. Даже два раза. Отдам ему должное. Сам пристрелил и своего офицера и еще парочку солдат.
— О, как! — удивился Зайцев. — И среди немчуры, получается, встречаются нормальные люди. Может, он коммунист?
Красноармейцы-десантники сноровисто, как будто каждый день этим занимались, выстраивали пленных в два ряда, отводя подальше от брошенного оружия и амуниции; обыскивали карманы. Советские командиры подошли к заинтересовавшему их немцу.
— Зи зин коммунист? — спросил Долгарев, довольно сносно по школе и артиллерийскому училищу знавший немецкий язык.
— Найн. Нет, — ответил, слегка коверкая русский язык немец.
— Рабочий? Арбайтен?
— Нет, — опять покачал головой и, подтянувшись, руки по швам, представился: — Обер-фельдфебель Клоцше.
— По-русски хорошо говорите?
— Понимайт корошо. Говорьить пльохо.
— Почему вы не дали нас расстрелять?
— Чтобы панца не убифайт дойчланд зольдатн.
— Ишь ты! — хмыкнул Зайцев. — Верно сообразил, хоть и фашист. Если бы вы пленных постреляли — мы бы никого из вас в живых не оставили. Это точно. Всех бы к такой-то матери порешили.
— Йя нет ест фашист, — покачал головой Клоцше. — Йа нет НСДАП. Йя ест обер-фельдфебель.
— Ладно, ладно. Как в плен попадаете, так, небось, ни одного фашиста среди вас и не сыщешь (Клоцше, не споря, пожал плечами.)
— Ладно, лейтенант, — слегка осадил Зайцева Долгарев, — фашист — не фашист, но нас он действительно спас, чем бы при этом не руководствовался. И своих при этом, заметь, тоже действительно пострелял. Я ему, честно скажу, искренне благодарен. Если бы нас поубивали, а вы бы их потом за это в кровавый блин раскатали, нам бы на том свете легче, может, и было, но, думаю, не сильно.
— И то так, — согласился Зайцев.
— Кстати, теперь припоминаю, — продолжил Долгарев, — наверное, именно он распорядился меня перевязать, когда они наш НП захватили. Осколок от гранаты я (он показал пальцем над ухом) сюда получил — потерял сознание. Очнулся, когда они мне наверху рану обрабатывали. Плеснули чем-то пекущим — я даже взвыл. Потом забинтовали. А этот немец рядом стоял и смотрел.
— Ты его перевязать распорядился? — переспросил немца Зайцев.
— Йя, — кивнул немец.
— Зачем? Тогда ведь еще наших танков не было. Чтобы допросить?
— Йя с пленным нет фоефать. Когда ми фоефать в Польска меня перефьязайт рюсиш зольдат.
— Ну, да. Тогда мы с вами навроде союзников были. Я тоже в Польше повоевал. А где тебя там ранило, что наши рядом были?
— Йя сопровождайт драй, дфа, рюсиш панцаваген, броньефик, в Люблин. Ехайт обратно — пОляк стреляйт, рюсиш — перефьязайт.
