Повстречала я и долгие годы общалась с бывшим членом Реввоенсовета 4-й армии Восточного фронта в годы гражданской войны Конкордией Комаровой. Она всегда готова была участвовать в розысках, в уточнении тех обстоятельств, без которых утрачивается достоверность не только документа, но и искусства.
Очень важные мотивы для некоторых новелл подсказали ранее неизвестные документы. Так, удалось мне разыскать подлинные чапаевские письма, анкеты, военные донесения и встретить его товарищей, которые одновременно с ним обучались в Военной академии Генерального штаба. Некоторые из них особо отличились в пору Великой Отечественной войны.
Многие из тех, с кем удалось не только повстречаться, но и сдружиться, сами оказались неповторными свидетелями событий, о которых мне довелось написать более четверти века назад в этой книге, изданной впервые в 1960 году. Рассказы не иллюстрация к их воспоминаниям, что-то они раскрывали, сводили воедино, обретая несколько иную протяженность, колорит. Возникали сложные вариации на темы, которые прорастали из самой давней, но вдруг и приблизившейся ко мне жгучей были…
Да, севастопольская дорога привела в совсем иные, казалось бы, края. Но я вновь вернулась на нее. Хождения по далеким Балакову, Пугачеву, Уральску, Сулаку завершились севастопольскими событиями. Впрочем, другие книги: «Коронный свидетель», «Память и надежда», «Моя бухта», «Сердце брата», «Странная земля», написанные позднее, тоже связались для меня с Великой Отечественной…
Очень многие факты, события очерчены тут впервые, но есть среди героев рассказов второго цикла и те, кто поселился на страницах этой книги как бы наново, хотя имена их уже появлялись в очерках таких талантливых журналистов, как Александр Хамадан и Лев Иш. Оба погибли в Севастополе, но мы обязаны им первыми портретами защитников Севастополя: генерала Петрова, пулеметчицы Нины Ониловой, снайпера Людмилы Павличенко. Но я-то должна была показать и встречи моих предшественников с этими героями, и главное — то, что доузнала, допоняла в пятидесятые годы, найдя и новые свидетельства и обретя более глубокое понимание случившегося. Именно оно и помогло более полно раскрыть суть и характер действий этих незабываемых людей, их психологию и особенности каждого. Так и сложились рассказы о Павличенко, об Ониловой. Мне даже посчастливилось найти участников митингов в Америке, на которых выступала Люда Павличенко в 1942 году, требуя от имени защитников Севастополя открытия второго фронта… Тема интернациональной дружбы наших людей проходит через всю книгу рассказов.
Уже в середине шестидесятых годов, пять лет спустя после выхода этой книги, удалось мне разыскать в Чехословакии хирурга из чапаевского медсанбата времен обороны Севастополя, доктора Пишел-Гаека. Чех по происхождению, он стал начальником госпиталя в Оломоуце, придя туда с советскими войсками освобождения. В ЧССР его труд врачевателя получил всенародное признание.
Мне довелось тогда рассказать в Оломоуце его коллегам об уникальных операциях Владимира Гаека в Инкерманских штольнях. По скромности он избегал говорить о себе. Я же упомянула об истории, которая получила широкую известность в нашей стране. Произошло вот что. Осмотрев тяжело раненного, Гаек шепотом приказал: немедленно вызвать в подземный госпиталь… сапера. «Сюда. В операционную. Он будет нам ассистировать».
Сапер, молодой солдат, оторопело поглядывал на большерукого доктора, склонившегося над оперируемым. Сапер стоял в дверях операционной в белом халате, марлевой маске и белых стерильных штанах.
Сделав разрез мягких тканей бедра, Гаек, как и предполагал, обнаружил невзорвавшуюся мину, выпущенную из ротного миномета противника. В марлевой салфетке мина была передана из рук в руки саперу, и тот бросился вон из штольни. Лишь отбежав на некоторое расстояние, сапер взорвал ее.
Гаек делал сложнейшие операции, сражался с газовой инфекцией, спас тысячи жизней. И одна из успешно оперированных им — Герой Советского Союза Людмила Павличенко, узнав от меня, что доктор «нашелся», отправилась к нему в Оломоуц.
«Счастливейшие часы встречи, — говорила она мне. — Доктор окружен учениками, а я — наглядное доказательство его севастопольского мастерства».
А позднее Владимир Гаек сказал мне: «Если мы, врачи, чему-нибудь удивлялись, то только терпеливой отваге тех, кто столько месяцев продержался на Мекензиевых горах. Мне кажется, чапаевцы — это особая традиция и судьба…»
И тогда же он подробно рассказал мне о своем друге — докторе Владимире Евгеньевиче Шевалеве.
Во время обороны он спас зрение и жизнь многим чапаевцам и морякам.
Я сдружилась с ним в конце 50-х годов. Тогда он был главным врачом знаменитой Филатовской больницы в Одессе — выдающийся ученый, врачеватель и человек редкостной доброты и образованности. В рассказах он назван доктором Тарховым. О его необыкновенной судьбе я писала и в своих романах…
Впрочем, всего не перескажешь, да, наверное, и не след пытаться это делать, потому что важно просто вчитаться в рассказы и почувствовать, что за ними стоит.
Внимание!
