Но приходили и тревожные вести. Гитлеровцы начали теснить бригаду. В нашу деревушку добирались беженцы из сожженных сел, рассказывали: старики, женщины, дети бросились к партизанам, было решено выводить их к советскому фронту и прорываться.
Позднее я узнал все.
Бригаду громила тяжелая артиллерия, танки. Гитлеровское командование лютовало, оно хотело освободить для своих действий против русских прифронтовую полосу, гнало против партизан тысячи солдат, отборные эсэсовские части.
Выпал снег, бригада терпела лишения, холод, спасала крестьян.
Мне рассказали, как Дымка отдал свою теплую шапку, стеганку крестьянам, а идти приходилось в горах, где ветры вымораживают душу.
В горах, между деревнями Поляна и Ракитница, бригада заняла круговую оборону.
Дымка вместе с разведкой засек укрепления врага; было намечено место прорыва.
И в ночь на двадцать четвертое ноября чапаевцы прорвали немецкий фронт.
В двухкилометровую брешь устремились беженцы и партизаны. Чапаевцы за полчаса дошли до русских. Подумайте, за полчаса! Они соединились с Четвертым Украинским фронтом, которым командовал Иван Петров, с Чехословацким корпусом.
Говорят, плакали не только женщины, но и солдаты. Может быть, и так, я там не был. Обессиленный болезнью, лежа в чужой избе, я вслушивался в гром идущего к нам Четвертого Украинского фронта и думал о себе, Словакии, Дымке…
Томаш умолк. И снова я глядел на портрет, на притягательное странное лицо, исчерканное шрамами. Значит, он был в моей дивизии, но мы никогда не встречались…
Томаш вертел в руках трубку и глядел на нее или на свои руки — ведь они хранили крепкое пожатие Дымки.
Я нетерпеливо переспрашивал:
— А Дымка встретился с Иваном Петровым, с освободителями Севастополя? Ведь именно Четвертый фронт и очистил Крым, взял Севастополь. Дымка написал вам?
Томаш отрицательно покачал головой:
— Не встретился Дымка с Петровым и с людьми Четвертого Украинского фронта. Среди них были и вы, не правда ли?
Томаш посмотрел на меня и, наверное, увидел, что и я потрясен. Хоть и миновало с той поры полтора десятка лет, а все вернулось.
— И я, мой путь тоже лежал от Мекензиевых. Как же печально, что я тогда не знал этого человека!
Я снова взглянул на портрет. Мы помолчали. Но Томаш не все сказал мне, я больше не торопил его: я думал о том, как хорошо было бы познакомиться с Дымкой. Ведь и я знал полковника Фрола и многих дорогих людей, о которых сегодня так неожиданно услышал в далекой Словакии! Время всегда возвращает к жизни настоящих людей — это и происходило в кабинете Томаша Крала на Рыбной площади…
Снова заговорил Томаш:
— Дымка прикрывал отход бригады. Он был смертельно ранен в грудь и пережил Людовита Кукорелли только на десять минут. Рядом с Дымкой шел солдат, мой земляк. Солдат торопился, но не мог оставить комиссара. Дымка только успел ему сказать: «Отдай Томашу трубку. Пусть пошлет…» — и потерял сознание. Солдат уже думал, что комиссар умер, но тот вдруг приоткрыл глаза и что-то пробормотал по-русски. Солдат понял только три слова: «Томаш, Сокол, Глебу»… И вот столько лет я должник. Не знаю, что хотел сказать мне Дымка, кого он окликал, что значат два этих слова «Сокол, Глебу». Не перепутал ли солдат?
И снова мы долго молчали. Наконец я справился с собой и сказал Томашу:
— Солдат ничего не перепутал. Лежа на снегу там в Карпатах, Дымка позвал вас, Томаш, полковника Фрола. Он попросил сберечь его трубку, его память и написать в домик на Сокол, в Москву, сыну Глебу.
Мне очень больно, Томаш, я так долго не мог узнать своего друга — своего чапаевского комиссара Тараса Деева, фашисты изуродовали его лицо.
…Всю ночь я рассказывал Томашу о том, что знал… Вот и все, Глеб.
Море у Херсонеса нас не обмануло. К нам вернулся Тарас. И привел так много людей, чьи голоса я так хотел еще раз услышать.
Томаш вам напишет и приедет, я пригласил его. Я обнимаю вас, мой друг.
так просил, так думал наш Тарас-Дымка.
Дорогой, дорогой мой Глеб Тарасович! Мне кажется, верность — это самая большая человеческая доброта!
Ваш Александр Сушкевич».
Жизнь полна неожиданностей, а чуть позднее догадываешься — ты оказался именно на этом перекрестке вовсе не случайно. Так произошло и со мною, когда вроде бы вдруг встретилась в середине пятидесятых годов с людьми, лично знавшими Чапаева, правдивыми, скромными, никогда раньше и не пытавшимися рассказывать о пережитом.
