У него для себя нет хоромины. Хоть живет в Самаре, а как в походе. За ширмой в кабинете койка. Нет хлебов отдельных. Сахарком богат на кусочек, ты его и получишь, раз гость. Спрашивает с тебя, но и ты задай ему вопрос, ответит без утайки. Его касается и вся армия, и каждый в ней.
Жизнь его до седого волоса прошла на людях. Сызмальства он в Екатеринославе среди рабочих, выучился на врача, а революцией не переставая занимался с прошлого века и в Туле и в Париже, потому она всюду нужна. Под далеким городом Парижем у Линдова бывал Ленин. Подробно про комиссара армейского рассказала мне московская работница Клава, ей пришлось узнать близко и Линдова, и его детей, говорит: даже дочери в него — все для людей, ничего для себя.
Конечно, ему многие писали, ну и моя очередь пришла. Оказывается, Чапаю нужна помощь, и самая быстрая. Вот если бы все комиссары на него похожи были или на самарского Галактионова. Тот у нас комиссаром Первой дивизии был — тоже душа!
— Но нет для меня противнее человека, — сказал Чапаев, снова усаживаясь за письмо, — который должность во вред делу поворачивает… А вот Линдов!..
Чапаев задумался, потом написал страничку. Отложив письмо, снова зашагал по комнате и с ожесточением ткнул пальцем в тлеющую лампу:
— Даже не обожгла, проклятая!
И вышел из комнаты, нахлобучив папаху.
Со своей койки я видел письмо Василия Ивановича, оно лежало на подушке. Прямые буквы выведены просто, без выкрутас и только «Б» и «Д» чуть завивали мачты, как учили нас по правилам каллиграфии в начальных классах, — почерк доброй, открытой натуры.
Оно и сейчас перед моими глазами, то письмо: признание, просьба тоскующего в бездействии Чапаева.
Ему казалось кощунственным в ту военную зиму девятнадцатого года жить в Москве, далеко от фронта. Детская бесхитростность, даже беззащитность сквозили в каждой строке этого письма. И видимо, велико было доверие Чапаева к своему армейскому комиссару, если он так безоговорочно вверял ему себя.
«Прошу вас покорно отозвать меня в штаб Четвертой армии, на какую-нибудь должность — командиром или комиссаром в любой полк».
Нет, в этом письме не было и тени гордыни. Равно святой для Чапаева была любая служба в своей армии; как коммунист, он готов был нести ее в качестве комиссара; командовавший дивизией, он не просил такого же назначения — лишь бы быть в действующей части, других помыслов не было.
«Преподавание в академии мне не приносит никакой пользы: что преподают, я это прошел на практике. Вы знаете, что я нуждаюсь в общеобразовательном цензе, который здесь я не получаю. И томиться напрасно в стенах я не согласен, это мне кажется тюрьмой. И прошу еще покорно не морить меня в такой неволе. Я хочу работать, а не лежать… И если вы меня не отзовете, я пойду к доктору, который меня освободит и я буду лежать бесполезно, но я хочу работать и помогать вам.
Если вы хотите, чтобы я вам помогал, я с удовольствием буду к вашим услугам.
Так будьте любезны, выведите меня из этих каменных стен. Уважающий вас Чапаев».
Прошло несколько дней, и Василия Ивановича отозвали из академии. В суматохе я так и не узнал, кто отхлопотал его. Светлые глаза смеялись, он напевал свою любимую песню:
Я видел его таким счастливым только однажды — на рубке леса.
А весной и я был снова брошен на Восточный фронт, академию закончил спустя несколько лет.
На фронте я узнал, что в ту пору, когда Чапаев писал Линдову, стряслась с тем замечательным комиссаром беда.
Линдов выехал из Самары на станцию Озинки в восставший Орлово-Куриловский полк. Белогвардейщина засылала своих прислужников в нашу армию, эсеры совершали предательство за предательством. Линдов бесстрашно пришел к восставшим и сказал им правду в лицо.
Жестокие, как и все трусы, предатели с бронепоезда стреляли в Линдова и его друзей. Мертвыми упали Мяги, Майоров; раскинув руки, лежал в снегу у железнодорожного полотна Гаврила Линдов. Седина роднила его со снегом, он лежал у самых рельс, которые уходили к Уральску.
Когда мне рассказали эту трагическую историю, нечего греха таить, я с укором подумал, что, если бы Чапаева не поторопились отозвать с фронта, в новом соединении, в 22-й дивизии, куда влились и полки его Второй Николаевской, чувствовалась бы крепкая большевистская рука — не произошла бы и эта кровавая трагедия.
И снова передо мной возникли доверчивые, убеждающие строки письма Чапаева:
«Прошу вас покорно отозвать меня в штаб Четвертой армии, на какую-нибудь должность — командиром или комиссаром в любой полк.
…Если вы хотите, чтобы я вам помогал, я с удовольствием буду к вашим услугам…»
Наутро, в пятом часу, во двор агронома въехал бензозаправщик. Простившись с гостеприимным хозяином, Глеб втиснулся в кабину шофера, и машина отправилась на станцию Озинки.
