При первых же выстрелах поднялась невообразимая паника. Они сталкивались друг с другом, как с врагами. И хоть день был ясный и погожий, в ярости не узнавали своих, и те, кто выбегал с противоположной стороны села, стрелял в бегущих им навстречу. Так заменили они действие нашей пехоты. Мы выручили своих товарищей, только в обмен уложили более сотни врагов.
Вечером меня вызвал Винерман. Я думал, он заговорит об удачном сражении, но о том и речи не было. Он сказал:
«Прослышав про наши дела, из лагерей военнопленных к нам бежало новое пополнение. Среди них, кроме земляков-венгров, два немца, два итальянца и один силач негр. Может, попытаешься с ним столковаться? Все ребята уже пробовали, но он не понимает ни одного языка. И откуда он взялся? На груди у него красная ленточка, он все время гладит ее своими большими руками и рвется в бой. С итальянцами только про это и толкует на пальцах — ты же знаешь, как хорошо они объясняются жестами. Правда, он что-то бубнит, а они, отчаявшись, даже кричат. Наверное, чтобы он их лучше понял».
Я подошел к негру, но, признаться, меня больше интересовали немцы: ведь моя последняя встреча с их соотечественником была так печальна для меня и Фере.
Через несколько дней погиб в бою Винерман. Я рвался за ним, и меня ранило в шею. Пуля прошла навылет, я истекал кровью, потерял сознание. Очнулся и увидел — двое меня тащат, обливаясь потом и спотыкаясь. Оба солдата, худенькие, малорослые, выбивались из сил. Ведь я ширококостный и высокий, у них же в руках были еще три винтовки, а за спиной котомки. Иногда они тихо переговаривались:
«Ты его удачно перевязал, рана чистая?»
«Да, пуля вышла, прострелив шею. Только большая потеря крови, но венгры — народ выносливый, мы его поставим на ноги».
Они говорили по-немецки, эти тощие, терпеливые ребята. Если б я был в силах говорить, мне было бы что сказать им, но я не мог произнести ни слова. А потом я снова потерял сознание и так никогда больше не увидел их, — они доставили меня в госпиталь.
Война иногда разлучает навсегда, но она может назначить самые невероятные встречи, и они сбываются.
В Уфе, в городском саду, я встретил женщину в шлеме Иваново-Вознесенского полка. Она была большая, ладная и таким характерным жестом поправляла на себе гимнастерку, что я остановился. Она быстро прошла мимо, я побежал вслед, не смея поверить, что у меня здесь найдутся такие давние друзья. Догнал, вгляделся — это была она, наша Мария. Да, так мы звали ее, я и Фере, когда меж собой толковали о ней.
У нас на дорогах, в храмах стоят деревянные фигурки, раскрашенные и простые. Я люблю этих сельских мадонн. Но лицо русской женщины неповторимо. Эти широко открытые глаза, удивленно приподнятые светлые брови, чуть вздернутый нос. Я увидел лицо курносой богоматери, и грустная радость охватила меня.
Я напомнил Марии про лагеря, Красную гвардию, Фере.
Она медленно покачала головой и сказала низким, хриплым голосом:
«Значит, убили дитё вслепую. — И тут же, вскипятившись, набросилась на меня: — А чего ж ты ожидал? Говорила вам, подождите. Мы ж не для одних себя стараемся…»
И вдруг степенно и торжественно, чуть поклонившись мне, добавила:
«А теперь с венгерской советской властью тебя!» — и крепко пожала мне руку.
Я вспомнил, что муж Марии оказался в плену, в Венгрии. Может, и он воевал там, как я здесь. И Бела Кун в Будапеште.
Будто почуяв мои грустные мысли, Мария сказала:
«А ты не горюй — что делать?! Тебе ближе к Уфе пришлось воевать, кому-нибудь выпала доля — в твоем крае. Потом разберемся. Лишь бы все живые к своим женам вернулись». — Она неожиданно всхлипнула и заторопилась.
И первый раз Мария не показалась мне такой большой. Я прижал ее к груди, повторяя:
«Дитё ты, дитё!»
И вспомнил, как в Москве, выслушав мой рассказ о Марии, Бела Кун задумчиво проговорил:
«Ты вернулся в Россию, радуйся. Ее настоящая душа как Мария. Четверо детей, а она тебе и Фере, стрелявшим из вражеских окопов в ее мужа, отдавала их обед, картофелины в серой тряпице… Принеси их домой, на нашу венгерскую землю, пусть их удивительный вкус узнают твоя жена и дети, наши дети. Ведь и у меня их двое — Агнешка и Миклош».
Но я ничего про это не сказал Марии.
И теперь я еще в этих степях. Говорят, венгры когда-то были кочевниками. Должно быть, так и есть. Я чувствую — это точно так и было: здесь у костра, в степи, я немножечко дома.
Ведь и Мария так думает. Она сказала на прощание:
«Может, еще свидимся. Не ровен час, опять в степи столкнемся, поговорим, вспомянем горемычного нашего Фере и твоих венгерских деточек. Но ведь кому-нибудь надо же, чтобы мы тут в степях так маялись! Вот какие мы с тобой кочевники!»
Поодаль от костра дремал, завернувшись в шинель, раненый. Иногда он стонал, приподнимался, щурил глаза и снова засыпал. Но видно, рассказ мадьяра его растревожил. Он подошел к костру и, поправляя повязку, на которой держалась его правая рука, присел рядом с мадьяром из Интернационального полка.
