Одурев от стрельбы, бессонницы, голода, я вбежал в чью-то хату, разыскивая Зденека Елинского, и тут меня полоснул бабий крик — долгий и низкий. То, что и не заметишь в бою, не вынести в мирной хате. Крик заполнил всю хату от низкого потолка до земляного пола, и закрытые окна не давали ему выплеснуться на улицу.
Посреди хаты стояла широкая лавка, покрытая тряпьем; на ней разметалась женщина, и Зденек Елинский крепко держал ее за плечи.
Я хотел убежать, но командир полка приказал разыскать Елинского — на допросе понадобился переводчик.
Я окликнул Зденека — он не повернулся ко мне. Я громко позвал его, будто были мы еще на темном Днепре, но мой голос упал до шепота, опять кричала и корчилась женщина, а Елинский приговаривал:
— Старайся, голуба, ну еще. Не отрывайся ж ты от лавки!.. Выйди, Тарас. Тут шуметь нельзя, пусть баба выкричится. Уйди. Говорят тебе, подожди у хаты.
Ужасный крик ударил мне в спину, я выскочил вон.
Елинский вышел, когда хата уже поголубела от сумерек. Продолговатое, бледное лицо Зденека было покрыто мелкими росинками пота, влажными были и гладко зачесанные назад волосы, мокрые пятна проступали на гимнастерке, аккуратно обдернутой на его худенькой, невысокой фигурке.
Он зашагал рядом со мной, и из-под полуприкрытых век влажно поблескивали его темные глаза.
— Чего оторопел, Тараска? Это ж хороший крик — от силы, которая ее разрывала. Только жаль бабу, одна рожает — солдатская вдова, я и помог немного, хлопчика принял.
Я было заикнулся:
— Ты и по фельдшерской части можешь?
— Только по отцовской, да вот пришлось: куда война не приведет солдата!
Я сбоку разглядывал Зденека-повитуху и заметил, как тяжело переставлял он свои усталые ноги.
— Едва вошел я в избу, повалился спать, а тут ее и забрало. Хотел выйти, да поздно, вижу — человек ей нужен, остался. А что? — вдруг переспросил Зденек самого себя. — Получила баба хлопчика из моих рук. Да как заругается на меня:
«Пошел, пошел отсюда, катюга!»
Будто не она мною командовала:
«Принеси воды, унеси тряпки, подай полотно!»
Выла в лицо мне, я ж для нее терпел. Но, когда я к дверям подался, она спросила:
«Як тебе клычуть?»
«Зденеком», — говорю.
«Так то паньске имя, а як сыну его дам?»
«Да зачем сыну давать?»
«Так это ж ты трудненького такого в свит вывел».
Разве бабу поймешь? Она и не вовремя всё справедливости ищет.
И опять слабым голосом переспрашивает:
«Так ты паньский?»
«Нет, — отвечаю ей. — Я внук польского повстанца, ссыльного, значит, а маты — украинская переселенка, и теперь я воюю на ее земле».
А баба меня перебивает:
«Ты ж не балабонь мени. И сам ты якый чудный, и имя у тебя трудненьке. А сынку его дам. Потому, одного вбывають, инший нарождуеться».
«Ничего, — отвечаю ей, — сам Василий Иванович Чапаев знал мое имя, а тебе чего ж не нравится?»
«А хто его знае, Чапая, он мне не указ», — сказала баба и уснула.
Зденек улыбнулся:
— А мне и не пришлось поспать через того хлопчика.
И видно было, не хотелось Елинскому идти в штаб на допрос пленного.
К вечеру на нас надвинулись свежие части польской дивизии, и бой не затихал два дня кряду. Я скакал из одной части в другую, выполняя поручения комдива Кутякова. Тылы наши остались за Днепром, и оттого нам приходилось особенно туго.
Только через несколько дней я узнал про Зденека Елинского. Он помогал допрашивать пленного офицера из дивизии легионеров, брошенной против нас генералом Рыдз-Смиглы. Дородный, широкогрудый легионер с обрюзгшим лицом отвечал грубо, смачно ругался и не сводил глаз со Зденека. Но постепенно офицер обмяк, стал выкладывать все, о чем у него спрашивали. Зденек переводил медленно, с трудом подыскивая слова. Вдруг легионер зачастил, белая пена накипала в уголках рта, он проклинал нас и выдавал своих панов, с крика переходил на шепот и с ненавистью глядел на Зденека, который упорно все складывал и складывал по-русски, то, что он пришепётывал по-польски.
Чтобы лучше разобраться в чехарде слов, которые наборматывал дергавшийся в истерике легионер, Зденек наклонился к нему, и вдруг легионер вскинул ногу и со всей силой ударил его носком сапога в висок.
— Пся мать! — взвизгнул легионер. — Продался красненьким, хлопская мелюзга! — Его глазки налились кровью.
Зденек осел на пол, усталые руки, которые еще час назад принимали новорожденного, вздрогнули и застыли.
— Встать, падло! — закричал побелевший от обиды и горя командир. — Такого поляка убил — и кто?!
Легионер о чем-то просил хриплым шепотом, но его увели.
А в местечке продолжал жить Зденек, только был он совсем маленьким… Его мать знала, что даже в самую суровую пору хоть «одного и вбывають, другий нарождуеться».
Наконец получил я весточку от Данилы. Под станицей Сахарной его ранило шрапнелью, и он долго перемогался на своей тачанке, не хотел расставаться ни с пулеметом, ни с лошадью, и увезли его от нас, когда он совсем ослаб, с посиневшей ногой.
Восемь месяцев я разыскивал его, писал в госпитали, расспрашивал всех встречных и поперечных, просил помощи у Кутякова, и только на реке Стырь, в Галиции, меня догнало его письмецо.
