С моря дул мартовский, чуть льдистый ветер, а они, маленькие охотники с крепкими клювами, снова и снова погружали головки в морскую, пенящуюся воду, и качались на волне, исчезали, и снова появлялись уже в другом месте.
Их не пробирал холод весеннего, только что ушедшего от зимы моря. Они то зеленели, то серели в волнах. И у меня, неотрывно следившего за ними, установилась какая-то живая связь с морем.
У нырков под теплым пухом бежала по тонким сосудам кровь, и они не боялись холодного прикосновения волн.
Неутомима птичья разведка: выгибается шея, исчезает на мгновение головка и снова возникает. Нырки и море неразлучны.
Я прошел мимо древней бани и неожиданно увидел трех парней и девушку в комбинезонах, измазанных известкой. Они облепили каменное строение и обменивались замечаниями:
— Смотри-ка, люди на полу — выложены цветными камушками, во-он плечи.
— Какие бедра длинные и ноги!
— Двое.
— И неужели им ни капельки не жалко было рисовать на полу?
— Да это женщины! — обрадованно выкрикнула девушка, дернув себя от восторга за край платочка. — Смешно, вот у нас бы на Корабелке сложить в бане такие полы?! Всё штукатурим да штукатурим, а тут красота даже под ногами.
Юноша, взглянув через голову девушки в оконце, удивленно заметил:
— Чуднó все-таки: древности — и уцелели! Пережили первую оборону Севастополя и хоть бы что! И вторую, и бомбежки, и бои лета сорок второго, когда наши подались сюда из города. И чего тут только не было, а древние — на тебе — выжили и как ни в чем не бывало пасутся в цветных камушках.
— И правда чудно, — ответила девушка. Отстранив парней, она вскочила на обломок колонны, оглядывала древние владения и море, а потом взмахнула руками: — Только что провели нас экскурсоводы по старым улицам пятого века. Даже жутко, как представила я: еще тогда здесь пили, ели, плакали! Но вот если б камушки заговорили о сорок втором! Это ж…
Я не расслышал, что сказала она, наклонясь к самому высокому из парней, глядевшему на нее, как я на море, только снова до меня донеслось:
— Если б камушки заговорили…
Я не был камушком. Тогда, в сорок втором, мне было столько же, сколько этой девушке сегодня. И выходит, что и теперь я прихожусь ей только старшим братом — недавно мне стукнуло тридцать четыре. Но я хотел бы забраться в древний погреб и оттуда говорить с ней, как оживший дух этих скал и камней.
Рассказать бы ей обо всем, что здесь творилось, и пусть бы эта измазанная известкой девушка с Корабелки — русая, задорная, уселась на плиту и притихла, отнесясь как к чуду к голосу и подвигу старшего брата; было же здесь ее братьев много — добрая сотня, помноженная на тысячу. Еще хорошо было б, чтобы никто и никогда не говорил ей наставительным тоном: «Вот какие богатыри были», — а приняла бы она как первую живую весть мой рассказ, открыв сердце этим былям.
Ребята-строители еще шумели вперебой морю у старых терм, а я шагал по шоссе к Севастополю. Потом вскочил на автобус, согреваясь от соседства новоселов с бухты Стрелецкой, вслушивался в разговоры.
В автобусе ехала компания молодых военных, видно, несли они свою службу тут поблизости, в районе старых укреплений.
Голубоглазый, до синьки в глазах, врач держал в руках топырившийся портфель и пояснял своим спутникам, что нашел он в районе Тридцать пятой батареи ну просто классный целенький череп.
— Теперь занятия по анатомии наладятся, основа есть, — очень авторитетно заметил он.
Все-таки командировка в Севастополь застала меня врасплох, хоть я и давно готовился к ней. После сорок второго года я здесь еще ни разу не был, и потому все, что я теперь видел, казалось значительным и нужным.
С наслаждением читал я вывески магазинов, разглядывал большие циферблаты уличных часов, заглядывал в лица матросов и девушек, спешивших на свидание, вслушивался в шелест автомобильных шин по асфальту, ловил глазами убегающие огни троллейбусов.
Я вышел на Большую Морскую, сбегающую с верхней террасы города вниз к Нахимовскому проспекту, снова и снова оглядывал просторные дома, светящиеся ввечеру благородной желтизной инкерманского камня. Город почти целиком был отстроен вновь, он стал совсем другим, но все так же дома поднимались по террасам, все так же рождался каждый дом из инкерманского камня, и потому возросший на скалах Севастополь оставался неповторимым. Его цвет и горы, несущие его, придавали ему то притягательное свойство, что удерживает глаз наш, не отпускает от себя.
Я вернулся в гостиницу, она стояла поблизости от памятника погибшим кораблям у Графской пристани, большая, вместительная, с просторным холлом, ковровой дорожкой, бегущей с этажа на этаж, с телефонами в каждом номере, с дежурными и горничными в белых наколках, как у боярышень, с ванными и уютным буфетом на первом этаже.
