Бездетный и веселый человек принялся меня воспитывать на свой манер. Он учил маленькую девчонку прыгать и бегать, скакать на лошади, и было у него такое присловье: «Делай все, как Чапаев!» На мои вопросы он отвечал, что Василий Иванович обязательно приедет к нам в гости. Не хотел мне говорить Восканов, что нет уже Чапаева на белом свете, погиб он в реке Урал.
Иногда я очень сердилась на Чапаева и думала:
«Ладно, попадись, я скажу тебе, как надоело мне все делать так, как ты, Чапаев, делал».
А Восканов упрямо твердил: «Надо ездить на лошади, как Чапаев! Из рогатки стреляй так, чтобы без всякого промаха попасть в луну, видишь, как она скривила рожу? А Чапаев на скаку стрелял точно и без промаха».
Ночью я вылезала из окна, карабкалась на крышу конюшни и стреляла из рогатки в луну. А потом долго глядела на нее и видела темные черточки. Я была уверена, что это камушки из моей рогатки угодили в ее таинственную, скривившуюся физиономию.
Потом переезды: Богуслав, Киев. Стала я студенткой, но война вернула меня к Чапаеву. В Одессе я пошла на фронт добровольцем. И на Пруте попала в ту самую дивизию, что создал Чапаев. Как будто круг замкнулся, но вы его расширили. Между прочим, в нашей дивизии были и люди его поры, и совсем еще не старые.
— Вот как! — сказал Кеннет. — Значит, я в Испании воевал рядом с Чапаевым раньше, чем вы. Старшинство всегда приятно.
— Ну нет, — возразила Люда, — моя родословная ведется от отца и Восканова, преимущество на моей стороне.
Они рассмеялись, это был приятный спор.
Каждый день она распахивала новые двери, видела другие города, улицы. Митинги в парках, доках, на заводах. Как в калейдоскопе, вокзалы, аэродромы, отели, собрания матерей, моряков, студентов, рабочих.
Бессонница, которая мучила в Севастополе, возобновилась. Всюду: в Лос-Анджелесе, Чикаго, Сан-Франциско и Детройте — она шла по дороге в Севастополь, от имени его живых и мертвых защитников требовала открытия второго фронта.
Один репортер сказал ей:
— В общем, вы тот неизвестный солдат, которому ставят памятники, но вот вы ожили, что же — это здорово, я приветствую вас!
В старомодном городе с небольшими домами и густыми парками ее пригласили на собрание матерей. Молодые и пожилые женщины были общительны и откровенны, просили фотографию девушки из России и подарили ей мужской портфель с металлической планкой, на которой тонкими русскими буковками, с грамматическими ошибками, была выражена их материнская благодарность за «неимоверный подвиг терпения и мужества, за сражение с нацизмом»…
Люда ответила:
— И у меня есть сын, ему семь лет.
Женщины встали.
…Ей прислали билет на концерт Стоковского, исполнялась Седьмая симфония Шостаковича. Впервые она могла сидеть молча, не отвечать на вопросы, вглядываться в людей — они были рядом в зале, на эстраде.
Вышел Стоковский, и в зал, где играл Филадельфийский оркестр, как многопалубный, большой корабль, вплывал Севастополь. Он возникал, как видение, в вечернем Нью-Йорке, и в Детройте, и в Вашингтоне, — она его не покидала!
Генерал был прав. Трудное это было испытание идти по Америке и за собой чувствовать громаду Севастополя.
В Лос-Анджелесе консул повел Люду в дом к гостеприимному человеку.
— Он просил не говорить, к кому вы приглашены, чтобы представиться самому.
Дверь перед ней распахнул человек небольшого роста, в легком свитере. Красивое лицо и неправдоподобно яркие глаза, мгновенно менявшие свое выражение. Глаза, от которых нельзя оторвать взгляд.
И только когда он сказал несколько слов приветствия, Люда поняла, у кого она, и растерялась…
Чаплин ввел ее в просторный холл, представил своим гостям.
Но Люда была поглощена тем, что говорил, как ходил, смотрел, как улыбался и поворачивался Чаплин.
И глаза, в которых сразу было все: и мысль, и отношение, и игра, и усмешка…
— Вы смотрели мой фильм?
— Да, спасибо, у вас в студии.
— Понравилось?
— Очень.
И она по-юношески угловато и проще, чем хотелось бы, пыталась рассказать об игре актера Чаплина, о постановке режиссера Чаплина и о том, что без переворота нельзя скинуть Гитлера.
Чаплин улыбался и кивал головой. А потом стал на руки и ушел так просто, как Люда вошла в эту комнату на ногах.
Он вернулся, поставил перед ней бутылку вина и стаканы. Чаплин чокнулся с Людой, она смотрела в его глаза и думала о том, что вот неизвестный солдат и Чаплин хотят одного и того же — открытия второго фронта. Ведь и он, Чаплин, как и Кеннет, был, по выражению недальновидных, «преждевременным антифашистом» — «Диктатора» он выпустил на экраны еще в тридцать девятом году.
Кто-то в спину Люде сказал насмешливо:
— Это миссис Севастополь.
И она услышала, как другой голос возразил…
Уже покинув дом Чаплина, она узнала смысл ответа:
— Дорогая, у вас есть только внешность, а у этой молодой женщины еще и подвиг. Вы плакали, идя на эшафот, и после съемок были больны целый месяц — она сама стояла на эшафоте целый год, и вот поэтому она у нас в гостях.
