— Слушай, Люда, твоя винтовка шалит, слышу по звуку. — Он занимал соседнюю ячейку. — Бери мою, заслужила. А я к пулемету, будете отходить — задержу.
— Не уйду от тебя, Василь!
— Приказываю.
— Не могу. Я же не бедняга Галя, не спроваживай меня до срока, забудь, что я не парень.
Кажется, это она приказывала, заклинала своего командира и помянула имя Гали, веселой девушки, которая была с ними всего неделю. После первых боев она, меткий стрелок, не могла справиться с дрожью в руках, ее лихорадило от стука пулемета, от крика раненых. Никто Галю не упрекнул, даже жалели, ведь понимали — она сразу надорвалась.
Ковтун сдался:
— Попробуем отходить вместе.
Но вдруг заработали минометы врага, и через полчаса командование взводом принял на себя уже другой — певун Марченко. Только теперь он подавал команду охрипшим голосом: уже сутки не было воды, и в голосе дрожала соленая влага, она рвала глотку. Пулемет Ковтуна перешел к Марченко, винтовка синеглазого украинца была в руках у Люды. Марченко дал приказ отходить. Немцы на мгновение угомонились, а у снайперов оставались только гранаты. Люда приподнялась, она должна была перешагнуть через тело Ковтуна, но не могла сдвинуться с места. Тогда к ней подполз Деев. Он взял ее, полуобеспамятевшую, в охапку и потащил.
Марченко и двое раненых снайперов зарыли тело Ковтуна.
А в сентябрьских боях, на окраине Татарки, когда отбивали атаку противника, погиб новый командир взвода, — Люда приняла командование на себя. Она бросилась к пулемету и положила винтовку Ковтуна на бруствер. Разорвался снаряд. Люду ударило о землю, винтовку Василия разнесло в щепы.
За окном рассветало, начинался ранний нью-йоркский день…
Люда одна сидела за большим письменным столом, перед ней лежала нетронутой аккуратная стопка бумаги.
Длинные корпуса завода в Нью-Джерси, обнесенные железным плетеным забором. Место вроде плохо застроенного пустыря, с кучами мусора, колдобинами.
Прошли в огромный механический цех, ряды станков: фрезерные, шлифовальные, токарные, револьверные. В главном цехе — сидят на полу, уселись на станках, а дальше стена людей — стоят на станках в несколько ярусов.
Все тянутся пожать руки младшего лейтенанта. Сегодня он в форме и даже одел ордена. Люди в комбинезонах — цветных, замасленных. По стенам негры с метелочками, они только что закончили уборку.
Цех гудел, как улей, но вошел младший лейтенант — и стало совсем тихо. Только руки, руки и лица. Лица улыбающиеся, открытые, мужественные. Лица техасцев и поляков, лица негров и канадцев, лица американцев — рабочих, инженеров.
Ее руки несли, она делала шаг — и руки ее плыли будто сами по себе, их передавали из рук в руки — ее руки.
А те, кто стоял выше, дотрагивались до ее головы. Кто гладил, кто слегка касался пальцами, очень бережно — у младшего лейтенанта в горле стоял комок.
Она хрипло начала, но не было отзвука в микрофоне.
— Наплевать, — сказала она переводчику, — вы сможете так же громко, как и я?
— Еще бы, я ваш ученик, — засмеялся этот неутомимый мастер американской речи.
— Друзья, дорогие друзья! Советский народ благодарит за помощь, за ваши отчисления. Но мы, воины Советской Армии, и я, севастопольский солдат, ждем открытия второго фронта. Советский народ шлет вам свой братский привет!
Она стояла, севастопольский снайпер, перед людьми, которых гудок звал к станкам, и каждый кивал головой и махал ей. Они понимали, что стоит она на палубе большого корабля, гордого и боевого, который называется Севастополем.
«Откройте второй фронт, и этот корабль вернется в родной советский порт, откройте!» — говорили ее глаза, и все парни, их было за тысячу, понимали ее солдатский разговор.
Люда ехала в отель и думала о том, что чапаевцем быть очень трудно, когда это уже не детская игра, и даже не фронт, когда слово снайпера должно попасть в человеческое сердце.
«Я писал вам о своей поездке на судоверфи в Братиславу и Комарно.
Уже через день забыл, что я приезжий, все вокруг было так привычно: дрожал под ногами корпус судна, я возился с чертежами, рядом стучали молотки, пахло пенькой, олифой, пронзительно вспыхивал огонь сварки.
За щитками и не разглядеть лиц сварщиков, в рукавицах спрятаны крепкие ладони, и они ведут огонь, точно соединяя листы обшивки. Шумное надежное хозяйство, где имеешь дело с моряками и сварщиками, водолазами и малярами.
Раздаются голоса крановщиков, а рядом на корме спорит упрямый бригадир электриков с инженером Томашем Кралем. Я слышу каждое слово и все понимаю — ведь я не впервые на этой земле.
В ноябре сорок четвертого, солдат в армии Петрова, я впервые перевалил Карпаты. Словакия лежала под снегом, со следами ожогов. В те дни я жадно вслушивался в степенную речь словацких крестьян — даже о своем горе они говорили сдержанно, и мы на каждом шагу обнаруживали сродство.
Всю зиму, весну мы шли по стране. В начале мая я жадно втянул запах пражской сирени, подумал: «Все-таки дожил севастополец до мира!» — а в этот момент из подвала старого, видавшего виды дома молоденький гитлеровец влепил мне последнюю пулю войны.
