Кеворков внимательно вгляделся в строчки стихотворения и с изумлением осознал, что это почерк Андропова. Он не верил своим глазам: чтобы этот аскет писал стихи, да ещё лирические! Но Она утверждала это:
– Листок помог мне в жизни. Я вынимала его каждый раз, когда мне становилось трудно, и говорила себе: «Если мне будет ещё хуже, я решусь просить его о помощи». Вы, конечно, скажете, это мистика, но жизнь считается с сильными личностями. Всякий раз, когда я произносила эту фразу, зло отступало. Я раскаиваюсь, что позвонила ему сегодня. Не следовало мне это делать. В конце концов, он мне ничем не обязан. Виделись мы всего несколько раз, и всегда на людях.
– Как это вам удалось «на людях» вдохновить его на эти стихи?
– Поверьте, моей заслуги здесь нет. В тот вечер мы увиделись с ним в том же доме, где познакомились с вами. Он, как всегда, скучал в обществе пьющих людей. Я – тоже. Случайно мы остались вдвоём за кофейным столиком в углу гостиной. Мне было грустно. Это был период моего полного разочарования в людях. Он, как всегда, куда-то спешил, но, поняв моё настроение, несколько задержался. Поинтересовался, что меня угнетает, и я пожаловалась на своё окружение. Немного помолчав, он неожиданно вынул блокнот и, вглядываясь в меня, как художник в свою модель, записал два первых четверостишия. Затем, подумав, дописал третье на обороте. Вынув листок из блокнота, он протянул его мне со словами: «Когда вам будет трудно, перечитайте эти стихи. Может быть, они вам помогут». С этим он попрощался и тут же уехал.
Она считала, что своим необдуманным поступком (звонок Андропову) лишила стихотворение силы талисмана и вернула его автору. Кеворков поинтересовался Её дальнейшими планами.
– Планы? – усмехнулась Она. – Уехать отсюда как можно дальше. С кем? На чём? Теперь это безразлично. Главное – подальше, на край света.
На этом простилась. Посланец главы страшного ведомства был не из слабовольных, но Она за полчаса общения обворожила его, настроила на лирический лад, расположила к себе и своим «трудностям».
– Я глядел вслед удалявшемуся, ренуаровски красивому силуэту с подрагивавшими от рыданий плечами, и во мне поднималось негодование против тех, кто повинен в том, что такие женщины покидают нас, отчаявшись в жизни.
В этом настроении Кеворков явился к шефу и, по его выражению, с садистской точностью передал беседу с Н., как обозначена она была в стихотворении. Андропов сидел, не поднимая головы от бумаг, стараясь скрыть свои чувства. Выслушав всё, зло отчеканил:
– Так вот, прошу передать Ей: несколько случайных встреч в доме у друзей – не повод обращаться ко мне с личными просьбами. Способствовать каким-то авантюрам с эмиграцией за границу я вовсе не намерен. Я уже дал указание секретариату меня с ней больше по телефону не соединять.
Кеворков был молод, полон сил и находился под впечатлением стихотворения Андропова, которое показало его подлинное лицо, скрываемое под маской непроницаемости и отстранённости от радостей бытия. Поэтому его не ввела в заблуждение суровость шефа, и с внутренним торжеством он заявил, что Её звонков больше не будет.
– Почему ты так решил? – оживился Андропов.
Невольный его посредник в общении с Н. молча положил на стол конверт.
– Что это?
Взяв конверт, Андропов вынул из него листик, и лицо его сразу прояснилось:
– Вот за это тебе спасибо. Ты сделал мне хороший подарок. Представь, появились бы эти стихи, написанные моей рукой, в какой-нибудь газетёнке за границей.
С нескрываемым наслаждением на лице он разорвал листок пополам, но, заметив неодобрительный взгляд Кеворкова, замер в нерешительности:
– Что, не одобряешь?
– Я не стал бы этого делать, потом интересно будет прочесть… Больше вы таких стихов не напишете.
– Почему так думаешь?
– А потому, что при этом надо что-то чувствовать. А у вас теперь для этого нет времени.
– Это верно. К тому же такие стихи пишут для двоих.
И завтрашний владыка Кремля бережно положил разорванный листок в ящик своего большого стола.
…Андропов часто повторял, что настоящий политик должен скрывать свои чувства. Поэтому допустить, что женщина могла понравиться ему настолько, что он посвятил ей стихи, да ещё оставил у неё собственный автограф, было для него полным абсурдом, это не соответствовало идеалу, созданному им для себя в молодости, – главное цель и никаких отклонений, могущих притормозить движение к оной.
Об оплошности, допущенной некогда кратковременным обитателем Кремля, мир узнал лишь спустя десять лет после его смерти[27]. И хорошо, если она была одна и столь же невинна для сегодняшнего общества, впадающего в маразм.
