– Вы понимаете, – сказал я, – не могу, просто не могу пойти в Думу, – а мы обязаны будем это сделать, – заявив там, что приняли предложение, согласно которому отступаем от Договора по ограничению обычных вооруженных сил в Европе и соглашаемся на то, что уровень вооружений НАТО будет возрастать по мере расширения альянса. Это тот случай, – продолжал я, – когда вы подрываете все возможности взаимодействия и вообще нормальных отношений России с НАТО. Тот случай, когда неизбежно Европа, да и не только Европа, прочеркнется разделительной линией.
– Что нужно сделать, чтобы избежать этого? – спросила госсекретарь.
– Нужна формула, ограничивающая рост военного потенциала НАТО при неизбежном переходе на «национальные потолки». Ничего большего я не придумаю.
Олбрайт подозвала Дэвис:
– Давайте еще раз подумаем о такой формуле, – а затем, обратившись к нам с Воронцовым, сказала: – Я откладываю свой отъезд из Москвы. Мы могли бы еще раз встретиться завтра утром?
2 мая, продолжая переговоры, теперь уже в здании МИДа на Смоленской площади, госсекретарь дала согласие на внесение в документ положения о необходимости учитывать «все уровни», установленные первоначальным Договором об ОВСЕ. Вкупе с принципом консенсуса при установлении новых «национальных уровней» это позволяло фиксировать предел суммарным количествам всех видов обычных вооружений НАТО в случае ее расширения.
Мы обменялись также и новыми компромиссными формулировками по вопросу ограничения будущей военной инфраструктуры в Центральной и Восточной Европе. В результате в основополагающем акте появилось положение о том, что эта инфраструктура должна быть «адекватна» обязательству, принятому Б. Клинтоном от имени НАТО еще в Хельсинки, не размещать дополнительно на постоянной основе «существенных» боевых сил альянса на территории новых членов.
В целом майский этап переговоров с Государственным секретарем США стал основой последующего выхода на договоренность по ключевой для нас разоруженческой «корзине» документа Россия – НАТО.
До подписания документа в Париже оставалось все меньше времени. Его нехватку мы почувствовали при встрече с Х. Соланой в Люксембурге 6 мая, но совсем по другому случаю: люксембургский аэропорт, как выяснилось, закрывался в полночь, и генеральному секретарю во что бы то ни стало надо было поспеть на свой самолет и вылететь до этого срока.
Какие-то смутные, тревожные впечатления остались от переговоров в Люксембурге. Вроде продвинулись, закрепив в тексте ряд важных моментов из достигнутых договоренностей с американцами. Вместе с тем оставалось еще много несогласованного. Солана явно нервничал, постоянно перешептывался с сидящим рядом с ним заместителем по политвопросам фон Мольтке. Во время одного такого затянувшегося перешептывания пришлось даже сказать: «Друзья, для чего мы приехали в Люксембург – «играть в посиделки» или вести переговоры?»
Условились о встрече в Москве, которая, как понимали и мы, и натовцы, и определит, будут ли найдены взаимоприемлемые развязки, а во многом и будущее отношений России и НАТО.
Борис Николаевич, как всегда, оставался «непроницаемым». Во всяком случае, никак не проявлялась нервозность ни при встречах со мной, ни при телефонных разговорах с западными лидерами. Очень спокойно отреагировал Ельцин и на телефонный звонок Ширака как раз накануне приезда в Москву Соланы: «Должен тебе сказать, что работа над документом идет непросто, я бы сказал, тяжело. Я попросил Примакова быть как можно конструктивнее. Сейчас важно доработать документ, чтобы не обсуждать его в Париже перед подписанием, а иметь уже готовый текст».
Как только я встретился с Соланой 13 мая, и по его настроению, и по первым словам о том, что он прибыл в Москву не искать, а найти развязки, понял: политическое решение идти в Париж с готовым документом в НАТО принято. Проблем для расчистки оставалось, однако, немало.
Работа шла до глубокой ночи. С обеих сторон в выверку формулировок самым активным образом включались военные. Причем параллельно формулировки согласовывались с заседавшим в то же время в Брюсселе Советом НАТО на уровне послов, которые, в свою очередь, постоянно находились на связи со своими столицами. Натовцы звонили из Москвы в Брюссель, используя мобильные телефоны прямо из двора особняка МИДа на Спиридоновке. В другом углу особняка наши военные также по телефонам согласовывали формулировки по чувствительнейшим вопросам непосредственно с нашим Генеральным штабом. Какая уж тут секретность!