Искоса я следил за дочерью, пока она читала выписку, сделанную восемь лет назад. Это был ответ известного естествоиспытателя некоему А. Ганичу, издавшему брошюру «Несколько слов о вечности тела человека». Брошюра была издана в Ницце в 1880 году на французском языке, хотя автор ее — русский и настоящая фамилия его — А. Панчин. Вот что писал Дарвин.
«Милостивый государь! Я полагаю, что никто не может доказать, что смерть для человека неизбежна, однако в пользу этого взгляда говорят с непреодолимой силой данные, касающиеся всех живых существ. Я ни думаю, чтобы каким бы то ни было образом можно было считать неизменно истинным, будто высшие организмы всегда живут дольше, чем низшие. Слоны, попугаи, вороны, черепахи и некоторые рыбы живут дольше человека. Так как эволюция находится в зависимости от длинного ряда сменяющих друг друга поколений, что само собой подразумевает необходимость смерти, то мне представляется в высшей степени невероятным, чтобы человек мог избежать необходимости следовать общему закону эволюции, а именно это и произошло бы, если бы он стал бессмертным. Вот все, что я могу сказать. Остаюсь, милостивый государь, преданный Вам Ч. Дарвин».
Проще говоря, Дарвин отрицал возможное бессмертие человека, ставя его в ряд других живых существ.
Я хорошо знал и содержание брошюры, послужившей поводом к переписке. Автор ее пытался доказать, что человек может непрерывно приспосабливать свой организм к условиям жизни и, таким образом, устранить смерть, эту «в высшей степени неприятную развязку».
Кто такой А. Панчин из Киева, так и осталось неизвестным историкам науки. Журнал «Новь» в 1884 году так комментировал ответ Дарвина: «Письмо это доказывает, каким неистощимым запасом терпения должны обладать иногда выдающиеся люди, чтобы переносить эксцентричные выходки своих современников».
Но вопрос не так прост. С тех пор утекло много воды, сменились поколения мечтателей и ученых, объяснял я дочери, а мысль снова и снова возвращалась к бессмертию человека, на новом, конечно, уровне знаний. И вот, почти ровно сто лет спустя после скептического письма ученого сделан решающий выбор и первые шаги к бессмертию. Может быть, следующее поколение овладеет секретом богов-олимпийцев.
— Ты веришь в это? — спросила дочь.
— Нет. Я знаю это, — неожиданно горячо сказал я и тут же устыдился своей горячности: разве мало за последние годы и десятилетия писали и говорили о чудесах в науке и о возможном бессмертии — тоже?
Я без труда уловил перемену в дочери: глаза ее казались теперь темными, в них читалось внимание и неподдельный интерес. Надо же, подумал я, амброзия, оказывается, не только средство от старения, но и от скуки.
Но когда-то, несколько лет назад, я сам испытал нечто подобное, и возникший интерес был вознагражден позже. Мне повезло. Из двухсот гипотез, объясняющих старение, вскоре был сделан почти безошибочный выбор, так что мне много раз приходилось уже встречать в прессе сообщения о том, что в следующем веке будет решена проблема троекратного продления жизни. Я знал, что за этим стояло: опыты с антиокислителями, которые помогали сохранять долгую бодрость пока лишь десяткам белых мышей. Но как магическое заклинание звучало в моей голове это полузабытое слово: амброзия…
— Знаешь, — добавил я спокойно, — я мог бы рассказать тебе так много, что ты устала бы слушать, — давай-ка лучше вернемся на Олимп, в Элладу…
— Давай, — согласилась дочь и выжидательно, с легкой полуулыбкой смотрела на меня. — Что ты мне расскажешь об Олимпе? И что ты еще знаешь о самих богах.
…Я не подозревал тогда, что смогу ответить на этот вопрос так подробно, как в этой книге.
Обычный разговор. О каких-то покупках, которые можно не делать…
Позднее богиня не разрешила мне пить кофе. А тогда, весной, это еще не возбранялось, я еще не работал над книгой. За второй чашкой кофе я вдруг услышал:
— А я сегодня летала.
— Охотно верю, — ответил я собеседнице с хорошо знакомым читателю именем.
— Я серьезно.
— Я тоже. Расскажи, дорогая, как тебе это удалось?
— Не так, как ты думаешь, — ответила Жанна. — Потому что у меня нет вертолета, нет даже крыльев.
— Мне и в голову не пришло подумать о вертолете или самолете, даже о простых крыльях. Ты летала во сне, не так ли? И тут же проснулась, да?
— Откуда ты знаешь?
— Я когда-то занимался теорией полетов. У меня есть даже специальная работа на эту тему. Она не так обстоятельна, правда, как работа Шерлока Холмса о свойствах табачного пепла сигар различных марок, но все же. Заметь, в моей работе самолет и вертолет, крылья и парашюты даже не упоминаются. Все начинается сразу с ночных полетов, после которых болит голова. У тебя ведь болела голова?
— Ну, болела… откуда ты знаешь?
— Изучал, написал работу. Это ответ.
— Ты не хочешь меня выслушать?
— Хочу.
— Сегодня, кажется, она была… понимаешь, о ком я говорю?
— Понимаю. Привык понимать, как ни трудно это далось. Ну?
