Лучше всего отдать цветы с венков проточной воде, которая обратит кровь в саму себя. Или на время положить во что-то железное или с серебром. У отца была шкатулка для таких целей, теперь ей владеет Маша.
Она уколола палец и передала Игнату, который привычно царапнул себе ладонь. Несколько капель упали на вянущие маковые лепестки и смешались.
Затем Мария подняла венки к солнцу и вымолвила нужное
Просьбу. Обещание. Поклон. Уважение и чистое намерение. Словеса тем и были хороши (но и сложны для изучения), что неуловимо сочетали в себе многие смыслы.
Маша почувствовала, как дрогнули Явь и Навь. Значит, слово было услышано.
— Вдольская кровь, — выдохнул Игнат. — Вы, барышня, из княгинь будете?
Маша покачала головой, все еще прислушиваясь к эху
— Осинины – потомки тех самых Добрыниных, великих бояр, но очень дальние. Я просто с детства изучаю словеса. Сама не помню, но маменька рассказывал, что мой отец мастерски владел языками Поперечья и в чем-то не уступал вдольским князьям. Слово – это суть жизни. Отражение ее. С его помощью многое можно сотворить, изменить… исказить. Вот, к примеру, венки… — Маша запнулась, подыскивая нужное сравнение, — это как гостям надеть домашние туфли… тапочки. А еще мы попросили, извинились и пообещали, что зла не причиним.
— Ух! — Игнат взъерошил волосы пятерней. — Вот уж не знал. Диво дивное.
Он нахлобучил свой венок на голову, и тот тут же сполз на лоб.
— Маловат, — улыбнулась Маша. — Сейчас поправим.
Она подошла к Игнату со спины и потянула узелок ленты. От парня пахло травой… медом… чем-то терпким, слабо…
Мужской туалетной водой, определила Маша. Дорогой. Не иначе как подарок князя верному слуге. Маша ко знакомству тоже придарила Марфуше флакон сладких норманских «Бискви ванийе».
— Вот так. Теперь можем попробовать, — сказала Мария, храбрясь. — Но лучше лошадей в поводу вести, мы на чужой территории. Луговик нас не тронет… не должен. Мы теперь его гости. Но Кудря с Булатом могут испугаться навьих.
— Булат к нечисти привычен, — возразил Игнат. — Только русалок побаивается. А вот Кудря… та да.
Он сотворил у сердца ладов знак, и Маша его за ним повторила. Сколько она себя помнила, сердце ее не лежало к какой-то одной религии.
В Великом она ходила в разные храмы по настроению, тем более что все ее знакомые также следовали сей привычке, скопированной у Государя и его семейства.
А вот маменька, выйдя замуж, обратилась в католицизм. Михаил Остапович особо не настаивал, но все его семейство исповедовало только лишь западное христианство.
Марии показалось, что шли они недолго. Но вот снова будто тряхнуло, и солнце сместилось с зенита к горизонту.
Тропа снова резко вильнула… Лесовик выпустил гостей из морока, и не просто выпустил, а любезно довел до места назначения самым что ни на есть коротким путем – через Навь.
Маша и Игнат стояли на холме, и вид перед ними открывался завораживающий – на излучину Помежи, ровную, как лук, со всеми островами будто на ладони.
— Как думаете, где лучше водяного искать? — растерянно спросила Маша.
— Там, — Игнат не раздумывая ткнул в западную часть самого крупного острова. — Только перебраться придется. Брод есть, Помежа за лето пересохла чуть, справимся.
— Думаете?
— Знаю.
Паромы по обмелевшей Помежи ходили неспешно. И барки с хлебом, пенькой, льном и льняным маслом, какие в обычное время сновали мимо, только успевай названия читать, осторожно пробирались по середине реки.
На пароме Сергей взопрел. Вроде бы конец лета, а жарит, как в июле.
Хорошо, что от пристани не пришлось идти пешком, нашлась крестьянская телега до Банников. Кусачий воротник натер шею, руки искололо соломой.
Это прежде Абрамцев носил рубашки от братьев Жульиных из ателье мужского нижнего и верхнего платья, что в Петрограде на Знаменской. А нынче приходилось довольствоваться вещами из мастерской в Родовейске. И рубашек, как от Жульиных, там, понятное дело, было не сыскать.
И где теперь те рубашки тонкого полотна? Застирались и затерлись. Прислуга тетушкина совершенно не умела управляться с деликатными тканями. А откуда ей научиться, если сама тетя носила грубые льняные с хлопком платья и шерсть местных мануфактур. Из принципа носила. Воспитана была так: лучше свое, близкое, чтобы поддержать чуть не разорившиеся во время бунтов фабрики. А уж супостатское, заморское, из стран, что Россию-матушку едва в войну не втянули – так побойтесь богов, ни в жизнь!
Сестрица встретила Сержа колючим взглядом. Абрамцев к тем взглядам, давно привык, а потом потянул узел галстука и плюхнулся в кресло. Лишь бы Лиза скандал не закатила – Сергей устал, как собака.
Мелькнула даже мысль пойти наверх и запереться в своей комнате: в коридоре Лиза истерику устраивать не решится – побоится тетушку.
Софья Сергеевна, не терпящая безделья и бездельников, раньше намекала, а сейчас напрямую высказывается: Лизе замуж, а Сереженьке – на службу.