- Так... Второй труп за неделю, - покрутил заболевшей шеей Жеглов. - Интересные шляпки носила буржуазия.
- Думаешь, надо поработать?
- Думаю, надо, - механически потер Жеглов рукавом орден Красной звезды.
- А может, не надо? Здесь не Россия. За лацканы тут нельзя, - стряхнул Шарапов гипотетические пылинки с нашивок за ранения.
- Надо, Володя, надо, - сказал Жеглов своим голосом с хрипотцой, так любимым Шараповым. - Надо, потому что любопытно мне, что за гад тут сволочной орудует.
- Люди говорят, Перен человеческими органами торгует. И спермой не брезгует. Вот пациенты и мрут, как мухи.
- Человеческими органами говоришь? Не верю, - Глеб Жеглов озабоченно понюхал воздух, затем подмышкой.
- Почему это? - Луи де Маар накануне трижды посмотрел «Место встречи изменить нельзя», и соответствующей лексики нахватался.
- Кому нужны человеческие органы сто пятидесятилетнего Пуаро? А травленного мышьяком Бонапарта? Только крысам.
- А он и есть...
- Тише, Володя! Твоя крыса сюда идет. Чуешь? Его шаги...
Вошел профессор Перен. Поздоровался, обозрел усы, портупею, галифе, хромовые сапоги Шарапова (за исключением первых, взятые напрокат у доктора Мейера, заядлого коллекционера всего советского), потом перевел взгляд на стену, на которой должна была висеть картина Эжена Делакруа «Битва при Тайбуре». Увидел вместо нее черно-белый портрет Иосифа Сталина. Указав на генералиссимуса подбородком, спросил Жеглова:
- Вырвали из Ларусса[72]?
- Она сама оттуда к товарищу Жеглову вырвалась. Из капиталистического окружения, - пошутил Шарапов. В Эльсиноре он числился записным остряком.
- Понятно, - кивнул Перен. Но я, собственно, не за этим, хотя библиотекарь фрекен Свенсон жаловалась. Как вы уже, наверное, знаете...
- Маршал Груши подоспел вовремя, - перебил его Владимир Шарапов, поправив фуражку с красной звездой, стоившей ему трех сотен франков - они перекочевывали в бумажник доктора Мейера.
- Нет. То, что вы видите в окне, не есть его войска. Это наша театральная труппа в полном сборе.
Жеглов посмотрел в окно - колонна французов с ним поравнялась, увидел, что у пары улан, а именно у Аннет Маркофф и мадам Пелльтан, невзирая на усы, груди выпирали за третий номер.
- И кто организовал это нашествие? – спросил он, не оборачиваясь.
- Поставил, вы хотели сказать?
- Да, - Глеб озабоченно понюхал правое свое запястье.
- Я. В данный момент мы репетируем спектакль, а именно сцену вступления французских войск в Эльсинор. Кстати, могу предложить вам роль русского гренадера Ивана Маркова.
- Сценарий ваш? - сурово посмотрел Жеглов.
- Да.
- Плохой сценарий...
- Драматурги бывают либо плохие, либо хорошие. Первые пишут плохие пьесы, вторые не пишут пьес вовсе[73], - развел руками профессор.
- За такие сценарии в советском обществе канделябрами бьют, - выдержав паузу, отчетливо проговорил Жеглов.
- Не понял? При чем тут канделябры? - проглотил Перен пилюлю из серебряной коробочки.
- Кончайте финтить, профессор. Вы что, не знаете, от этой вашей репетиции Наполеон Бонапарт приказал долго жить?
- Знаю. Но я просил его этим часом оставаться в своей палате. Настоятельно просил.
- Понятно. Вот что, гражданин Перен. Нам с Шараповым сейчас надо кое о чем покалякать, потом обед. В общем, приходите сюда часикам к шести, нет, в шесть - ужин, будут пирожки с ливером и бульон – Рабле обещал, что я растрогаюсь, кулинарное соприкоснувшись с Родиной, - подходите к семи, покалякаем. Повесточку выписать? Или на слово поверим?
- Вы что себе позволяете?!! - порохом вспыхнул Перен.
- То, что мы себе позволяем никак не сравнимо с тем, что вы себе позволяете, - чертики в глазах Жеглова охолодели, как французы под Березиной.
- Вы что, в смирительную рубашку захотели? - разъярился Перен. - Говорите, захотели?! Я вам это быстро устрою!
- Не бери на понт[74], профессор! - набычился Жеглов. - Собака лаяла на дядю-фраера.
- Глеб, осади! - положил Шарапов руку на плечо начальника. - В клифту лагерном на лесосеке лучше, чем здесь в смирительном камзоле.
- Осади, осади, - остыл Жеглов. - Ты считал, сколько могил на кладбище тут? Сдается мне, со всего света сюда дохнуть приезжают. А я не хочу.
Капитан пошел к дивану, по пути сняв гитару со стены. Сел, громко ударил по струнам, запел хрипуче по-русски:
- А чо вы к нам, уважаемый? - с удовольствием послушав советскую песню, спросил Шарапов профессора, переминавшегося с ноги на ногу. - Вы скажите прямо, по-другому мы, русские, плохо понимаем.
- Если бы не клятва Гиппократа, которую я давал, я бы... - сжал кулаки Перен.
Профессор недолюбливал русских. На него крайне болезненно действовали отсутствие в их глазах определенности, то насмешливость, то безумная решительность и, наконец, непонятное выражение превосходства, прекрасно отражавшиеся в описываемый момент на лице Луи де Маара, легко вжившегося в роль боевого русского милиционера Шарапова.
