– Богиня любви с коровьими рогами? Бог мой, что только не приходит в вашу голову!
– Ну, ее изображали с коровьими рогами и четырьмя грудями. А еще у нее были жрицы, точнее, в ее храмах были жрицы, которые обязаны было заниматься любовью с чужестранцами, за пожертвования, разумеется.
– С чужестранцами?
– Да, с ними. Видимо, этот обычай возник, как способ обогащения генофонда небольших племен.
– Интересные сведения… – задумчиво посмотрел Пуаро на снежные рога. – Что-то в этом мне кажется чрезвычайно интересным…
– Может быть, вам вспомнился Пигмалион? – Гастингсу не хотелось возвращаться в свою комнату, после «Дома с Приведениями» ему казалось, что и она переваривает его еженощно.
– Пигмалион? Причем тут Пигмалион? – Пуаро спросил механически, он о чем-то думал.
– Помните, он без памяти влюбился в Галатею, высеченную им из камня. Если бы вы знали, как влюбился…
– Как?
– Он плакал и мучился подле нее. Он сочинял стихи и рассказывал чудесные сказки, покупал роскошные одежды и увешивал драгоценностями – она оставалась каменной. Он играл ей на лире и на свирели, он говорил ей комплименты, ласкал и целовал в уста – они оставались холодными. И вот однажды, не зная уже, что делать с этой женщиной, как оживить ее, он… он лег с ней в постель…
– Как с резиновой подружкой? Вы шутите, Гастингс?!
– Отнюдь, мой друг. Эта история, несколько в другом изложении, фигурирует во многих литературных источниках.
– Ну и как она отреагировала на это? На положение в постель?
– Отреагировала на положение в постель не Галатея, отреагировала чувствительная Афродита. Сжалившись, или предвидя будущее, она оживила мертвое, оживила каменную женщину. Как они жили дальше, я не помню, но интересно, что сексуальная помешанность Пигмалиона, или, если хотите, невоздержанность, перешла по наследству к шести его внучкам. Пять из них были изгнаны с Крита за проституцию, а одна, Мирра, обманом легла к отцу в постель. От этой связи родился Адонис, ставший со временем возлюбленным Афродиты.
– Что-то вы все о любви, да о любви, мой друг, – продолжая думать о своем, сказал Пуаро. – Не иначе, это кровяная колбаса заговорила в ваших жилах.
– Вы тоже ее пробовали, Пуаро, – отшутился Гастингс. – Держу пари, что именно из-за этого вы сейчас думаете о мадмуазель Генриетте.
– Людям моего возраста мысли о женщинах приходят преимущественно по утрам, а сейчас уже утро, причем воскресное. Но думал я о другом – за эту неделю я, к сожалению, набрал вес, и боюсь, на днях Рабле посадит меня на диету. Это повергает меня в ужас.
– Так сходите в баню попарьтесь, вес как рукой снимет.
– Сомневаюсь. Знаете, я лет так сорок назад сел на диету, строго, до грамма контролировал вес, но ничего не получилось, не смог потерять и фунта. Я даже подумал, что, вероятно, подпитываюсь солнечной или космической там энергией. И вот вчера, после разговора с Пелкастером, я зашел в библиотеку, чтобы ознакомиться с трудами Федорова, его предшественников и последователей, и знаете, что прочитал у Циолковского? Он утверждал, что в будущем человек претерпит полную биохимическую перестройку и превратится в существо, непосредственно перерабатывающее солнечную энергию. Так может быть, я уже претерпел такую перестройку и питаюсь излучением?
– Вы меня повеселили, Пуаро! – засмеялся Гастингс. – С вашего позволения я перечислю «кванты» излучения, которые вы потребили за прошедшие сутки. Так… На вчерашнем завтраке вы поглотили два кванта телячьих котлет плюс квант на добавку, десяток квантов картофеля-фри, два кванта земляничного пирожного. На обед вы впитали излучение в виде лукового супа, утиного бока с пареным рисом, салата из гребешков и изрядного куска яблочного…
– Не мучьте меня, Гастингс! – сглотнул слюну Пуаро. – Вы изверг!
У входа в Эльсинор они простились. Гастингс пошел к себе, Пуаро же согласно графику дежурств, составленному ими после визита к профессору, до девяти утра наблюдал из своего окна за Третьим корпусом.
Воскресение прошло без происшествий. Пуаро до обеда спал, пробудившись, включил приемник. Мерный голос старшей медсестры Вюрмсер сообщал, что ночью прошел ледяной дождь, многие деревья сломаны налипшим на сучья льдом и продолжают ломаться, и потому обитателям Эльсинора следует воздержаться от прогулок, пока опасность не будет устранена садовником и приданными ему людьми. Послушав, Пуаро подошел к окну, увидел пятно на стекле, оставленное его лбом. Улыбнувшись себе, стал смотреть на японскую сливу, росшую внизу. Почти все ветви ее были обломаны.
вдруг сошлись слова в его голове.
– Я становлюсь в этом чертовом Эльсиноре поэтом, причем декадентским, – подумал он. – Отчего бы это?
